Я тогда тебя забуду

Утром, накануне отъезда, я встал с первыми петухами, больше заснуть не мог — предстоящая экспедиция волновала и радовала меня. Я переживал огромный подъем, понимал ответственность, которая на меня возлагалась, и был горд от сознания большого доверия. Меня не тревожило то, что будет в деревне Содомово, как поведут себя люди, — я был уверен, что Наталья Константиновна справится с ними, мы ее и любили, и побаивались одновременно. Главное, что меня занимало, — как отнесутся мои друзья к известию о том, что я уехал с учительницей организовывать еще одну коммуну. Я испытывал невольное головокружение. Мне думалось, что вся наша школа только и будет говорить, что об этом событии.

Я представлял, как Александр Сергеевич, учитель первого и второго классов (Наталья Константиновна вела третий и четвертый), войдет в нашу классную комнату, все ученики встанут, и он скажет:

— Натальи Константиновны сегодня не будет. Заниматься сегодня с вами буду я.

Потом возьмет классные журналы и спросит:

— Кто отсутствует?

Ему скажут:

— Ефим Перелазов.

— А где он?

— Он уехал, Александр Сергеевич, в Содомово коммуну организовывать.

И все, в том числе и учитель, ахнут. Надо же!

В пошевни мы уселись втроем. Впереди — Наталья Константиновна. Я прикорнул к ней сбоку. Гаврил Заяц, ночной сторож, встал на колени, запахнулся в азям, и мы тронулись. Сначала, как это всегда бывает в зимней дороге, каждый углубился в свои думы и дремал под сладкое пение полозьев. Гаврил заглядывал вперед и покрикивал на коня. Мы с Натальей Константиновной отвернулись, чтобы не подставлять лицо под ископыть. Снег, перемешанный со льдом и навозом, летел в сани из-под ног бегущего коня.

Февральский воздух был сырой и холодный, но небо то и дело посматривало на нас ясным взглядом. Тогда чувствовалось приближение весны. Все вокруг будто молодело, чего-то ожидая. Казалось, вот-вот наступит весна. Она уже проглядывала в прозрачно-бледном ноздреватом снеге, который слезился после недавней стужи. Лужи, которые кое-где виднелись по сторонам, блестели голубизной. Даже кусты, которые неторопливо проходили мимо, приобрели голубоватый оттенок. Большие деревья, важно проплывавшие над нами, уходили в небосклон своими верхушками. В кустах звенели снегири. Потом я часто вспоминал этот пейзаж и эти краски, которые жадно и непривычно подмечал мой взор. Было радостно, щемило в груди от любви ко всему окружающему, от понимания радости бытия.

Гаврил Заяц время от времени покрикивал на лошадь и подхлестывал ее, хотя в этом не было необходимости.

— Ну, гырдым! — кричал он.

Лошадь вскидывала голову и всякий раз пускалась бежать более шустро, но быстро забывала и переходила на ленивый шаг. Тогда, будто очнувшись, Гаврил снова подхлестывал ее вожжой и покрикивал:

— Эк-ка ленива лошадь!

Так продолжалось, пока сани вдруг не скрипнули и не начали тарахтеть и подскакивать. Гаврил остановил лошадь, выскочил из саней, я вслед за ним тоже вылез, больше из любопытства. Лошадь дернула.

— Стоять! — крикнул Гаврил.

Лошадь подала назад, в санях снова что-то заскрипело. Гаврил, опять недовольный, крикнул на лошадь:

— Ишь ты, спесивец!

Гаврил обошел вокруг саней, подергал их, приподнял и, разведя руками, проговорил:

— Ты смотри, что сделалось!

Оказывается, передний справа копыл совсем выскочил из полоза и держался на вязках и нахлестка. Гаврил приподнял сани за кряслину так легко и резко, что Наталья Константиновна чуть не вылетела, направил копыл в полоз и с силой опустил сани вниз. Копыл встал на свое место.

Мы уселись, лошадь тронула и пошла спокойно. Послышались звуки колокола.

— Спасский колокол к ненастью заговорил, — сказал Гаврил Заяц.

— Почему к ненастью? — спросила Наталья Константиновна.

— А когда ветер от Содомовцев, колокол завсегда здесь слышно. Ветер с полдня, потому и слышно хорошо. Значит, жди бурана.

Я не заметил, как у Натальи Константиновны с Гаврилом Зайцем завязался разговор. Я не все понимал и тогда истолковывал их беседу по-своему, в меру своего жизненного опыта. Лошадь тоже будто прислушивалась к их разговору и потому замедляла шаг. Тогда Гаврил вскрикивал и подстегивал ее:

— Эк-кой ты гырдым!

Лошадь всхрапывала и начинала веселее дрыгать ногами.

— Так ведь Егор Житов что, — размышлял вслух Гаврил, — он ведь не допекши ест.

— А как это? — спросила Наталья Константиновна.

Гаврил удивился:

— Ты что, эких слов не знаешь?

— Не понимаю их смысла.

— Ну и ну, — проговорил Гаврил, — а еще послали в Содомовцы.

Покачал головой и продолжал разговор:

— Вот ведь как получается-то. Он ведь нас, Егор Житов-то, укоряет завсе: самоеды, говорит, вы. Не успели ничего добыть, а уже все проели. А государству, говорит, что? А советской власти, говорит, на кой ляд такая коммуна сдалась, если она рабочего кормить не будет, есть, говорит, ему не предоставит?

— Так ведь он верно говорит, — заявила Наталья Константиновна.