Я тогда тебя забуду

— Пойдем, — сказала мне мама, но баба Шуня остановила ее.

— А ты постой. Послушай еще, — баба Шуня взяла маму за рукав. — Беда-то ваша от бога, не от кого-нибудь. Вот она вас, беда-то, вымучит, дак она вас и выучит. Вот тебе и случа́й!

Мама уже не хотела стоять да разговаривать. Я видел, что ей не терпится. Бежать надо.

— Кланяюсь тебе, бабушка, до земли, — сказала мама. — За известие твое, что жив Егор Ефимович. Все вытерпим, все вынесем, коли жив остался.

— А че, — подтвердила баба Шуня и будто одобрила маму, — люди и не то выносят. А ты вишь какая. Мало он еще тебя бил.

— Дак ведь свой. И бьет свой-то, дак не больно.

Правду говорят, глуби моря не высушить, горю сердца не вымучить. Сообщение бабы Шуни о том, что отец нашелся, укрепило маму.

Днем пришел Егор Житов и в дверях произнес:

— Ну что, Серафим, нашелся Егор-то твой.

— Да я вот уже собираюсь к нему.

— А откуда узнала?

— Баба Шуня сказала.

Егор Житов будто взбесился:

— Вот старуха проклятая! Раньше всех узнала. Убил бы гадину! Посадить бы ее да допросить хорошенько, откуда узнала.

Под вечер мама, подоив коров (она работала дояркой), побежала в Большой Перелаз проведать отца.

— Наведайся о здоровье его! — кричала вдогонку ей бабка Парашкева. — Я бы сама сбегала, да немочь какая-то, ногой шевельнуть не могу.

Правду говорят, беды, страдания и горе располагают к набожности. Как только мама ушла, бабка Парашкева вытащила из-под подушки иконку, поставила ее на подоконник и стала на колени перед ней, искоса посматривая по сторонам, не подглядывает ли кто за ней.

Навестив отца, мама вернулась поздно вечером и долго ни с кем не говорила. Бабка Парашкева к ней подходила по-всячески, а та молчит, только плачет да с трудом, с рыданием глотает слезы. И видно, что ей тяжело их глотать, так тяжело, что кажется, будто слезы не глотаются. Бабка Парашкева откуда-то достала квасу, принесла кусок хлеба.

— На, — сказала, — поешь. Может, полегче будет.

Мама взяла хлеб, откусила, запила квасом, оживать стала.

— Ну что, как Егор-то? — спросила бабка Парашкева.

— Вот будто кто холодной рукой сердце сжал, до чего больно, мамаша, — сказала мама, оправдываясь.

Потом доела хлеб, допила квас, стала говорить:

— В гроб глядит.

Помолчала, вздохнула глубоко:

— Умирает, ирод, а все свое, смеется. «Готовь, говорит, Серафим, деревянный тулуп. Скажи Гаврилу Зайцу, пускай домовище сколотит. По дважды, говорит, никто не умирал, а однова никто еще не миновал. Задумал, говорит, туда бежать, так нечего лежать». Ему смех, а нам горе. Вот как он оправдывается перед нами. Я ему говорю: «Его-ор, не кажная болезнь к смерти». А он говорит: «Антонов огонь по ноге у меня идет. Гангрена называется. Нога мертвеет. Мясо, говорит, отделяется от тела, как неживое, и отпадает кусками. Живое-то ведь не гниет. Знать, умираю я».

Бабка Парашкева пыталась как-то воодушевить маму:

— Ну, даст бог, как-нибудь…

Но та отчаянно махнула рукой и проговорила удрученно, со слезами:

— Ой, мамаша, битой посуды не исцелишь. Такого клея еще не придумали.

С тех пор мама каждый день ходила в больницу к отцу. Подоит коров последний раз, корму задаст и уходит в Большой Перелаз, семь верст туда и семь обратно. Ночью придет, а утром рано — к коровам. И так каждый день. Иногда прибегала радостная. Это значило, что кто-то по пути подвез и она не так устала, как обычно.

Вспоминая сейчас то время, я, конечно, понимаю, что в отношениях между моими родителями не могли не произойти изменения. Нужно было случиться несчастью, чтобы мама, которая когда-то пережила большую неудачную любовь к Денису Устюжанину, потом примирилась со своей несчастной судьбой, привыкла к однообразной и тяжелой жизни, вдруг поняла, что она кому-то очень нужна, кому-то требуется ее благородство и великодушие, и в горе и страданиях будто снова связала свою судьбу с отцом и бестрепетно бросилась спасать его, стойко делить с ним испытания и проверку на прочность.

Когда ее спрашивали, как отец, она отвечала:

— А что как? Болезнь-то и поросенка не красит. А так что! Терпит, насколько человек терпеть может.

Мама рассказывала, что отцу отняли правую руку по кисть и левую ногу почти до колена. Ногу пилили несколько раз — все неудачно было. Теперь, кажется, подживает. Левая рука была вывихнута. Запухший вывих с трудом вправили. У отца сейчас грудь давит — простудился, пока в снегу лежал. Руки и ноги обморозил. Горло и грудь совсем засадило. Дышать трудно, будто завалило чем. Больно дышать.

Когда бабы хвалили маму за то, что отца не бросила в беде, она говорила:

— Да ведь что? Мужик-то без бабы как сирота. Кто над ним сжалится? Человек в беду попал, рази можно его бросить, экого-то?

Я расспрашивал маму об отце настырно. Она рассказывала все подробно, но иногда, видимо, мои расспросы надоедали ей, и тогда она говорила:

— Отстань. Надоел. Че ты как чирей в боку?