Я тогда тебя забуду

Но я не обижался на маму. Дети всегда очень тонко чувствуют, любит ли их человек, и сквозь внешний налет грубого обращения видят добро и любовь. Последнее время, перед бедой, у меня резко менялось отношение к отцу. Даже многого не понимая, я видел в отце что-то прекрасное, честное, сильное и необыкновенное, чего не было у других мужиков. Он рос в моих глазах, и это вызывало гордость. Изменения в представлении моем о родителях происходили, как это всегда бывает, в такой момент, когда дети становятся способны не только оценивать, сравнивать с другими, но и судить их. Я начал любить отца: я понял, что он справедлив, что его строгость оправдана лучшими намерениями, сильный, неукротимый характер сочетался с желанием сделать добро. Поэтому люди, которые хотели убить его, вызвали во всем моем существе злобу, которую я ни к кому до сих пор не испытывал.

Приходя из больницы, мама рассказывала о всяческих болезнях, с которыми она там встречалась. У одного молодого мужика игрец — ноги отнялись. Весь здоров, только ноги не ходят, не чует он их. У другого камни внутри образовались, больно, не приведи господь. У третьего все тело онемело, говорят, припадок бесчувственности и недвижности, будто умер: все видит и слышит, все понимает, но даже слова сказать не может. Лежит, повернуться не может, а из глаз слезы капают.

— Ох, не смотрела бы на это на все, — говорила мама. — Кажется, у самой какая беда, а посмотришь на них — ино слезы льются. За что это человеку такое? Вот так всю жизнь человек: живет, живет, да и доживет до внезапной беды. Видно, правду говорят: не изгоревать горя, как не испить моря. И хоть бы причина какая была!

Иногда мама рассказывала веселее:

— А фершала-то в Большом Перелазе все в белых халатах ходят и в шапках белых. Идет он будто анператор. Дак ведь для больного-то фершал как Исус Христос, экой же спаситель. Болезнь-то недаром ищет, не кого-нибудь иного. А в губернии, говорят, в больнице все могут сделать. Одному, слышала, даже новый нос приделали. Егор Житов говорит, что если плохо будет, дак отца-то в губернию отвезут.

Иной раз приходила невеселая. Я понимал почему. Фельдшер, который лечил отца, не внушал доверия. Мама говорила:

— Фершал-то, который отца лечит, больно бедный и сам, видно, больной. Кашляет завсе. Выходит, сам себя даже вылечить не может. Халат-то на нем рваный и застиранный. Желтый весь, а не белый. Пьет, говорят, фершал-то. Одна надежда на Егора Житова. Может, он че-нибудь придумает. Отец-то фершалу не больно верит. Этот, говорит, меня вылечит на другую сторону. Хоть бы кто-нибудь, говорит, ему халат-то сшил. Я бы сшила, да где материи-то такой достанешь. Материя-то дорогая, не домотканая. Видно, денег стоит.

Бабка Парашкева, видя, что мама ходит к отцу в больницу ежедневно, воспылала к ней особым чувством, ибо друг познается в беде. Известно, что нет уз, которые связывают людей крепче, чем узы несчастья. Я уже тогда это заметил и потом в течение своей долгой жизни не раз убеждался, как несчастье объединяет людей.

— Ниче, Серафимушка, — говорила обычно бабка Парашкева маме, — все пережить можно. Не то бывало. Помню, когда Гаврилу, моего старшего, в Поломе убили, думала, не переживу. А после этого уже двадцать лет прошло, а я жива. Потом у Анны, дочери моей, мужика убили. Думаешь, легко мне было? Потом мой-то старик умер. Рази не жалко? Сейчас вот Егор. Горе-то меня не отпускает всю жизнь, как на вожжах держит. А я вот живу. Конечно, ты еще баба-то не такая старая. Что говорить. Но, даст бог, мы с тобой и это переживем.

— Лишь бы живой остался, — говорила мама.

И они, неумело и непривычно обнявшись, ревели в один голос. Я тоже вместе с ними всхлипывал. И так мы жили эти дни — ожиданием и плачем. Как говорят, одна слеза катилась, другая воротилась. Что поделаешь, беда у всех у нас была одна.

Однажды вечером к нам пришел Егор Житов.

— Я ведь зачем пришел к вам? Мы в одну коммуну с Большим Перелазом сливаемся. Вместе жить будем. И название наше взяли: «Красный Перелаз». Здесь у нас одна бригада будет. Название ей хорошее придумали — «Красный партизан». В Паутихе будет другая бригада — «Красные орлы», а в Большом Перелазе центральный участок построим. Большая коммуна будет. Школу построим, электростанцию. Я уже Егору Ефимовичу-то все рассказывал. Не ко времени он в беду попал. Сейчас самый раз бы работать. Не хватает у нас руководителей — много званых, да мало избранных. Тяжело мне без него будет.

Такого мужика, как отец ваш, в волости еще не было. Вот ведь в чем дело-то. Всю мировую в окопах просидел, и пощадило, а в каких переплетах не бывал! А тут кто-то из-за угла, сволочь. Да такое место выбрали — смотрел я, ездил туда. Как раз на повороте с горы. Видно, когда выстрелили, жеребец-то бросился и Егора Ефимовича с перебитой ногой и выбросило из саней, да об елку, как нарочно. Он сознание потерял. А потом полз по снегу больше версты. В деревню-то, видно, боялся ползти — добили бы, если бы увидели, что живой. Так он задами да к самому бедному мужику приполз.