Я тогда тебя забуду

— Дак ведь где ему быть? Наши портные шьют деревянной иглой.

— Как это?

— Непонятно? По дорогам грабят. А чем еще мужики наши могут заниматься? Че еще они умеют делать-то?

— Так кого же они грабят-то? — испуганно спрашивала бабка Парашкева.

А та спокойно отвечала, лишь глаза ее большие смеялись:

— Дак церкви грабят да колокольни кроют.

Вскоре и бабка Парашкева смеялась, и я тоже.

Мне не понравилась эта странная женщина. Я не мог ни на минуту забыть ее хромоту. Было почему-то страшно. А бабка Парашкева о ней много рассуждала.

— Видно, хорошая она больно баба-то, — говорила она теперь о жене портного, — коли мужик такой взял. И на вид баской, и говорит как по писаному, и деньги, видно, заработать умеет.

Разведав все, бабка Парашкева рассказывала нам, что хромая жена портного долго просидела в девках:

— Вишь, какая небаская, а уж больно умна. Вот парни-то глупые и боялись. Умная-то баба тоже не больно желанна бывает.

Другой раз бабка Парашкева говорила, что господь вознаградил жену портного за хромоту многими достоинствами.

— Ты погли, обращением-то она какова. Ты только вглядись в лицо ее, да и в облик весь. Не-е-ет, баба куда с добром.

Дарья — так звали жену портного — работала споро. Все у нее кипело в руках. Вот она гладит сшитую вещь. Утюг фыркает. Она брызгает водой на материал, и все это делается так, что не оторвешь взгляда.

Иногда она подзывала меня к себе и давала задание:

— Видишь, ножницы жуют. Как бабка Парашкева твоя, шамкают. Только материю мнут. На-ко, подточи.

Я беру брусок, начинаю точить. Дарья смотрит, я стараюсь до пота.

— Мотри язык не откуси, Ефимка, — смеется она.

Когда ножницы готовы, она берет их, пробует на палец, берет другие ножницы и говорит:

— Ефимушка, на-ко еще эти наладь. Вишь, они заедают.

Я беру ножницы, смотрю: полоса задевает за полосу. Старательно отгибаю их, точу бруском и отдаю Дарье свою работу.

Но вот новая рубаха готова. Примеряя ее на мне, Дарья строго говорит:

— Не верти головой. Татарам продадут.

Мне приятно. Бумазея, плотная, мягкая, ворсистая с исподу, теплая, хорошо ложилась на голое тело и радовала меня.

— Впору, как вылита по нем, — говорит Дарья, радуясь вместе со мной. — Ну вот, хоть теперь износи, хоть на праздник побереги.

Конечно, потом я долго с нескрываемым удовольствием носил эту рубаху по праздникам и гордился ею.

Вскоре получилось так, что мы с теткой Дарьей подружились. Я с легким сердцем прибегал из школы, где учился в четвертом классе. Ходил, как всегда, нечесаный. Дарья замечала это и кричала мне:

— Эй, шпынь трава, поезжай по дрова!

Я понимал ее шутку, тщательно чесал голову частым костяным гребешком, слюнявил ладони и укладывал, приглаживал волосы, которые торчали в разные стороны упрямо и неряшливо. Я чувствовал, как в моем сердце возникает желание понравиться.

— Тетя Дарья, дайте мне иголку, — просил я, чтобы пришить оторвавшуюся пуговицу.

— Была игла, да спать легла, — отвечала она мне и спрашивала: — Что опять оторвал?

— Пуговицу.

— Покажи где.

Я показывал. Она командовала:

— Снимай рубаху.

Я выполнял ее команду и стоял перед ней, стесняясь своего тщедушного тела. Дарья видела, что пуговица оторвана вместе с мясом. Она вдевала нитку в иголку и начинала зашивать рубашку. По тому, как она вытягивала нитку при каждом стежке, я догадывался, что эта работа радует ее. Короткие рукава ее кофты обнажали красивые руки, белые и полные, с ямочками на локтях. Обычно у баб руки красные, заскорузлые и натруженные.

Дарья ловко пришивала пуговицу и говорила мне, подавая рубаху:

— Дай бог с радостью износить.

Видно, это была очень добрая, а значит, хорошая женщина. Самой своей добротой она превосходила всех, кого я знал.

Дарья говорила маме, кивая на меня:

— Этот у тебя, Серафима, изо всех один. И что за парень такой!

— А чем уж он такой-то? — удивленно спрашивала мама. — У меня все один к одному. Все такие.

Я знал: мама довольна, что Дарья из всех выделила меня, — она тоже любила меня больше всех. Только она хотела показать, что для нее все равны. Но Дарья поясняла свою мысль:

— О, нет. Вот аршин для сукна, а кувшин для вина. Поняла, о чем я говорю? Что к чему пригодно. Этот у тебя в деревне не будет жить. Он далеко от тебя уйдет, в городе жить будет.

— Дак ведь уйти-то все могут, — говорила мама.

— Не-е-ет, — возражала Дарья, — этот у тебя особых статей. Хочешь, я погадаю на него?

Дарья брала мою руку, поворачивала ее ладонью вверх, разглядывала и говорила, будто пела:

— Вишь, они какие, линии-то у тебя. По ним все видно. Вишь, будто корни у хорошего дерева. О, я всю жизнь твою наперед вижу. И жить ты будешь восемьдесят шесть лет. До возраста бабки Парашкевы. И никто тебя не убьет, не обворует, и проживешь ты все эти годы безо всякой хвори. И будет тебе во всем удача, и до самой смерти ты будешь молодым, как двухлетний петух. И будешь ты любить многих, и твоя любовь будет порождать любовь к тебе. И будешь ты счастливый, как никто.

У меня дух замирал.

— Ты уж, Дарьюшка, низойди к нашему убожеству, — просила, извинялась мама.