Я тогда тебя забуду

— Ныне много грамотных, да мало сытых, — сказала она. — Вон Степан Миколаич и вовсе неграмотный был, ни единой буквы не знал, а завсе про себя говорил: «Мы люди темные, а пряники едим писаные, хоть и прочитать не можем, чего там на них написано».

— Да слушай его, — отнеслась с недоверием к этому заявлению мама. — Какие он пряники ел? Тоже впроголодь сидел да деньги копил, а их взяли да отменили.

Но бабка Парашкева свои позиции не любила сдавать, боролась за них, не жалея сил.

— Жаден был, потому и не ел, — ответила она маме. — Впроголодь сидел не потому, что читать не умел. Грамота не соха, еды не прибавит.

Я бабку Парашкеву и слушать не хотел.

Но вот я научился читать и писать, а по-прежнему ни нам никто не пишет, ни у нас кому-то письмо написать нужды нет.

Настало, однако, время, когда грамота моя пригодилась. Петя Барабка с семьей уехали жить в Большой Перелаз. Это произвело на меня потрясающее впечатление — будто внутри все перевернулось. Сколько помню себя, я все время мечтал о том, чтобы побывать в селе. Но семь верст дорога не ближняя. Тут-то я и подумал о письмах.

— Я тебе грамотки буду писать оттеда, с Большого Перелаза, — заверил меня Петя из дружеских чувств, чтобы хоть как-то утешить и развеселить меня.

Я не очень поверил, что он сдержит слово. «Ну как он будет писать письмо, когда у него ручка вываливается из рук!» — подумал я.

Однако через две недели после того, как Петя с семьей уехали в село, бабка Парашкева прибежала домой из конторы с бумагой в руке. Она размахивала ею и кричала:

— Ефимка! Слышь, грамотка к тебе пришла!

Известно, что в деревне грамотой называли письмо, записку и даже всякий клочок бумаги.

Я подбежал, взял грамотку. Это оказалось письмо от Пети Житова.

Я осторожно вскрыл конверт, развернул письмо и начал читать вслух. Все утихли, всем было интересно знать, как живут в Большом Перелазе, что делается в селе.

Разобрать то, что написал Петя, было неимоверно трудно. В его письме не было ни точек, ни запятых, ни прописных, ни строчных букв. Все это надо было расшифровать. Но я знал Петю, и мне удалось все-таки прочитать его первое письмо, как и все последующие (их будет еще два). Правда, не целиком, но отдельные отрывки я перевел на обычный язык довольно успешно. Вот что я сумел прочитать.

Из первого письма Пети Житова

«Здорово живешь, Ефимка, — писал Петя. — А еще кланяюсь Ивану, и Василью, и бабке Парашкеве, да тетке Серафиме.

Сообщаю тебе, что отец твой, Егор Перелазов, лежит в больнице. Это мне матерь моя сказывала. И все у него руки и ноги до самого конца отпилены. И лежит как чурка. Умрет, наверно. И скоро ты будешь сиротой. И все ревмя ревут, жалеют его, кто у него ни побывает, и кулаков этих, которые стреляли в него, ругают.

А еще мама говорит мне: «Возвеселись, говорит, дурак, что отец у тебя такой. В него никто стрелять не будет. Никому он не нужен, если только запьется или замерзнет где. Воскликни, говорит, дурачок, от большой радости и возгласи на весь Большой Перелаз».

Мой отец сейчас самый главный на мельнице. И весь дом наш трясется, и живем мы будто в грохоте — сито такое большое есть. А отец мой сейчас самый главный. Он сейчас главнее, чем Егор Житов. Потому нам фатеру в самой мельнице дали.

Пока все. Жду ответа, как птичка лета.

У нас завелись клопы.

А Васю Живодера из потребсоюза выгнали. Пропил, говорят, весь магазин. Он скоро к вам, в Малый Перелаз, жить переедет. Здесь говорят, что дядя Сеня Боговаров с семьей переезжает к нам, в село. Правда ли?»

Несчастный Петя Житов! Как он своими письмами травил мою душу!

Я добросовестно отвечал ему на каждое письмо. У меня ведь тоже горя было немало.

Отвечая на первое письмо, я писал ему, что отца моего, когда в него кулаки в Содомове стреляли, искала вся волость. Еле приполз. Лошадь одна прибежала. Егор Житов говорил мне, что я должен гордиться своим отцом. Что его спасут, не дадут ему умереть, что из губернии фершала привезут.

Писал о том, что как только Вася Живодер приехал к нам в деревню, в свой родной дом вернулся, так сразу повесил мою собаку, чтобы шкуру ее в потребиловку сдать и деньги за нее получить. А потом, когда мой старший брат Иван узнал, так Вася испугался и принес ему эту шкуру, и от нее еще пар шел. А Иван взял эту шкуру, развернул ее да мездрой влепил ему прямо в бесстыжую воровскую морду. А мы с Санькой, моим младшим братом, долго ревели — больно собака хорошая была. Сообщил я Пете о том, что дядя Сеня Боговаров заболел, кашляет. Видно, скоро помрет.

Из второго письма Пети Житова

«Учуся я плохо. А матерь моя говорит: «И кто тебя, урода, зародил на свет?» А кто, как не она? Она же и зародила меня, несчастного сироту, а сейчас ругается, а иногда и дерется больно, по голове.