Я тогда тебя забуду

— Ну что, Ефимушка, не узнаешь?! — воскликнула Вера.

Она грузно опустилась на пустую кровать рядом. Ребенок сполз на пол.

— Ох, как я тебя любила! — сказала она просто и с большим чувством, — Если бы ты был дома, разве бы я за этого черта пошла!

— Ну, а чем он плох?

— Да нет, не плох. Попивает.

Петя зашевелился в кровати так, что начали звенеть пружины.

— Вишь, стыдно стало. Ах, идол, на мою голову навязался! Ни одного праздника не пропустит.

— Простудишь ребенка-то, голого на пол пустила! — прикрикнул на нее Петя, не столько заботясь о внуке, сколько желая изменить ход разговора.

Вера с трудом нагнулась к ребенку, взяла его на руки, произнесла, вздохнув тяжело:

— Ох-хо-хо, грехи наши тяжкие. А ведь он, Ефим Егорович, поначалу-то все о тебе говорил, вспоминал. «Лучший друг, — говорил, — он у меня». Жалел, что убили, когда похоронка-то на тебя пришла. Вот тогда-то он обвожжал меня, ирод. Все о тебе да о тебе, а я рот-то и разинула. Уж больно тебя тогда все жалели. Тетка Серафима-то без памяти несколько ден лежала. А ведь она меня как увидит, так завсе невестой звала. Другим бабам показывала: «Вот, — говорила, — молодушка моя идет».

Из больницы мы вышли вместе.

— Ты уж его очень-то не ругай, — сказал я Вере.

— Да что ты, — ответила она. — Я ведь это так, попугать хочу.

Она спустила с рук мальчика, и тот побежал впереди нас по деревянному тротуару, плотно припечатывая к доскам подошвы пухленьких ножек.

— Он ведь у меня не человек, а золото, — рассказывала Вера. — Одно только, что два класса окончил. А ведь когда кино покажет, так до последнего слова все расскажет. А читает! Всю квартиру книгами завалил. А вот на людях любит дурачком притвориться. Ну, и любят его, конечно, все. За то, что добрый. Вот тебе и неученый.

Я шел рядом, искоса с интересом поглядывая на нее, и пытался определить, правду она говорит или приукрашивает для меня свою жизнь; и в то же время невольно чувствовал какую-то давнюю, затаенную и ничем не оправданную неловкость и вину перед ней. Она шла и говорила, говорила, не отрывая взгляда от мальчика, который стремительно бежал по тротуару, изредка оборачиваясь на бабушку, как бы ожидая от нее похвалы или опасаясь упрека.

— А ведь ты, Ефим Егорович, — сказала Вера Семеновна Боговарова, — такой же белый был, как он. Волосы как из кудели.

Я посмотрел на бегущего впереди мальчика. Действительно, волосы у него были такие белые и крепкие, каких у городских детей теперь уже не увидишь.

У ОТЦА

Когда мне пошел одиннадцатый год, семья наша из деревни Малый Перелаз переехала в село Большой Перелаз. Иван был назначен бригадиром в Шмониху, в бригаду «Красные орлы», в версте от села, Василий — учетчиком в центральную бригаду (поля обмерял двухметровкой, за что получил прозвище Вася-агроном). Я ждал, когда начнется учеба в школе, чтобы идти в пятый класс.

Конечно, как только приехали в село, первым делом я побежал в больницу, к отцу. Поднялся на второй этаж, но в палату входить побоялся: в щелку неплотно прикрытой двери увидел, что там полно народу и все в белых халатах.

Я сел на скамейку, ко мне подсел старик и начал рассказывать о своих болезнях. Я слушал его, но не мог уследить за ходом его рассуждений. Когда из палаты вышли мужики в халатах, я бросился к двери.

— Куда ты, благодетель мой? — вскинулся старик, но я уже держался за ручку, открывая палату.

Первое, что удивило и поразило меня: кровати, постели, подушки, тумбочки, стены, рамы окон — все было белое. В одной кровати — я почему-то именно ее сразу увидел, как вошел, — лежал отец, укутанный одеялом. Виднелись только черная борода, которую он давно до этого не отпускал, и белое, как бумага, лицо. Он смотрел на меня и ждал. Глаза его, в которых всегда, казалось, горел живой огонь, были теперь мутные и небывало печальные, хотя губы изображали улыбку.

Подходя к отцу, я увидел висевшую на кровати белую табличку — скорбный билет. Такие надписи висели на спинке каждой кровати, у ног. Чтобы хоть как-то совладать с собой и не разреветься, я остановился перед кроватью и прочитал на скорбном билете: «Перелазов Егор Ефимович, 1887 года рождения. Поступил 18 марта 1932 года».

Потом я подошел к отцу, уткнулся в одеяло и зарыдал. Отец гладил меня левой рукой, оставшейся у него целой. Когда-то, в германскую войну, он был ранен в эту руку, и сейчас пальцы у него были полусогнуты. Он говорил, непривычно волнуясь:

— Ишь ты, Ефим, скоро будешь во всех годах. Смотрю я на тебя: вырос и возмужал — не узнать. Совсем из ребячьего возраста вышел. А я вот, видишь, нетяглый.

Я вынужден был отвечать, и это меня успокоило. Я вспомнил, что говорили бабы по поводу его несчастья, и произнес:

— Дак ведь увечье-то не бесчестье.

— Так-то оно так…

Удивительное дело, отец говорил со мной, как со взрослым. Он так же говорил с мамой, с Иваном, с дядей Федором. И это поднимало меня в собственных глазах.

— Ну, дак как ты? — спросил я его.