Я тогда тебя забуду

— Дак ведь, кум, я вижу, ты Ефима-то моего не узнал? — спросил отец.

— Ой, не узнал, — заохал Денис, — Ефимку не узнал. Вот старый мерин — друга своего первого не узнал.

Я вышел из-за стола. Денис обнял меня, похлопал по спине, по плечу.

— Ты погляди-ко, Егор Ефимович, человек-то какой стал — я те дам. В городе, видно, живешь?

— В городе.

— Все в город нынче ушли.

Стояли, молчали.

— А мать-то когда последний раз видел?

— В позапрошлом году.

— Приезжал хоронить-то?

— Не успел.

— Вот ведь жизнь какая пошла — похоронить мать родную недосуг.

Отец поддержал:

— Не говори, кум.

Вскоре Денис заторопился:

— Мне ведь засветло до дому надо добраться. Не люблю ночью ходить. Боюсь.

Когда прощались, отец и Денис поцеловались и оба всплакнули. Я хотел проводить Дениса, но он не разрешил:

— Уж очень у нас грязно кругом. Я и один пройдусь.

Я вышел на крыльцо, чтобы посмотреть, как будет уходить человек, которого так любил в детстве.

Когда прощались, я, чтобы скрыть волнение, улыбнулся. Денис посмотрел на меня.

— Вот и у нее улыбка такая же была, как у тебя сейчас. Ты представить себе не можешь, Ефим Егорович, какие у матери твоей глаза были. За пятерых на мир-то глядела.

Снова попрощались.

— Ну и ладно, — сказал Денис — Такую даль недаром, значит, прошел. Уж больно ты на Серафиму похож. Будто с ней повидался.

Денис легко спустился с крыльца. Поднял в прощальном салюте руку, произнес:

— Ну, так что же, может, еще увидимся? Хотелось бы. Сердце-то старое, а всё надежды какие-то, Ефим Егорович.

Он шел по улице, не глядя по сторонам. Дойдя до крайнего предела душевных страданий, он забыл о всякой осторожности и не обращал никакого внимания на встречающихся людей.

Машина торопливо проскочила мимо, обойдя его стороной, и водитель погрозил кулаком, но Денис не заметил. Я смотрел на удаляющегося от меня старика, и воспоминания воскрешали во мне былые волнения и радости. Я оглядывался на далекое прошлое, и оно принимало другие формы и содержание в моем воображении. Я наделял его небывалой красотой. Та жизнь казалась мне легче, радостнее и красивее, чем она была на самом деле. Неграмотные, забитые, задавленные трудом и лишениями деревенские мужики и бабы, казалось, воскресали в моей душе иными. Они были яркими, чистыми. Я понимал и оправдывал их. Именно возле этих далеких людей родились в моей голове первые мысли, открылись первые задачи начинающейся жизни, мою душу пронизали первые надежды, опасения, радости и разочарования.

В этот миг солнце, будто сочувствуя моим мыслям о прошедшей любви, зашло за тучу, и я увидел, как яркий солнечный след бежит по земле, освещает Дениса и уходит, оставляя его в своей широкой тени, чтобы снова прийти и осветить. На дороге не было никого. Спокойствие и безмолвие словно сосредоточились на нем, и он величественно нес их в себе. Блаженная полнота чувств, которая редко посещает человека, охватила меня. Я думал: был ли он счастлив, этот человек, который любил мою маму, ту женщину, которая была лучше всех? Я думал: где источник того огня, которым горит влюбленный человек, излучающий вокруг себя сияние, выделяясь из всех?

Вскоре мне сообщили, что Денис Устюжанин умер.

НИЩИЕ В ДЕРЕВНЕ

I

В те далекие времена, в пору моего детства, по России ходили вереницы нищих, погорельцев, убогих и дурачков разного уровня — от идиотов до ловких симулянтов. Фигура нищего была привычной и вызывала у одних сострадание и снисхождение, у других насмешки и презрение. Мужикам и бабам, казалось, легче жилось оттого, что рядом кто-то жил еще беднее, кому можно было покровительствовать и кого можно было жалеть. Целыми днями по деревне шли бедные и уродливые, плохо одетые, грязные люди всех возрастов — от глубоких стариков и старух до детей, только начинающих ходить. Женщины сплошь и рядом на спинах несли младенцев. И чем хуже был одет просящий милостыню, чем больше струпьев было на его оголенных руках и ногах или чем больше было детей у нищенки, тем к ним было сильнее сострадание.

Но нищие, дурачки и убогие были и свои. Они жили постоянно в деревне или где-то поблизости и пробивались в своем районе, будучи как бы прописанными в нем. Из таких в памяти застряли двое: Иванушка-дурачок, безбородый старик, проживавший в Шаляпинках, в версте от нас, и Сережа Содомовский, молодой мужик лет тридцати из Содомовцев, за что и получил кличку — нечто вроде фамилии.

Иванушка-дурачок был ровесник бабки Парашкевы, и родители знали его еще совсем молодым.

Бабушка вспоминала:

— Иванушка смолоду-то больно баской был. Ох уж какой был! Ох, бабы-дуры его любили!

И рассказывала, что Иванушка в свое время пользовался успехом у многих девок и баб из окрестных деревень.

— Любая за милую душу пошла бы за него. Хотя бы и я, к примеру.

Поэтому бабушка иногда встречала Иванушку-дурачка весело. Давала выпить и закусить. И начинали плясать.

Пляшут и поют:

Стужа да нужа, нет их хуже,Холод да голод не легче того.

После такой вечеринки бабушка охала и вздыхала.