Я тогда тебя забуду

Иногда Иванушку оставляли у нас ночевать. Но бывало и такое: бабушка предложит Иванушке переночевать у нас, а ночью вдруг ни с того ни с сего возьмет и выгонит на улицу.

— Глупая ты, бабка Парашкева, — пытается усовестить ее Иванушка, — глупее меня, дурачка.

А она ругает его по-всякому:

— Уходи-уходи, и чтоб твоей ноги здесь не было. Изумок ты несчастный. Охальник ты юродивый. Старикашка ты дряхлый. Уходи, и чтоб я тебя больше не видела. Распутный ты старый хрыч.

Потом остынет и, когда Иванушка оденется и уплетется из дому, начинает оправдывать его:

— Побрезговал мной, дурачок. На богатую польстился. Да и то сказать, многие так делали. Не он один. Но зато и наказал его господь. Только женился, а в ту же ночь у них гумно загорелось. Вот он из огня мешки вытаскивал, его бревном-то по голове и ударило. Думали, не отойдет. Ничего, отошел, только дурачком стал.

И в последующие визиты Иванушки бабушка то привечает его, то гонит. В этом случае, конечно, Иванушка обижается на нее:

— Рада баба-дура, что глупее себя нашла.

А та объясняет ему свое поведение так:

— А вот что хочу, то и ворочу.

— Что и говорить, — подтверждает Иванушка, — в дураке-то и царь не волен.

А иногда Иванушка и вовсе обижается на бабушку.

— Коряга ты, бабка Парашкева, и есть коряга! — кричит он на нее. — И смолоду не лучше была.

Ну, в это время она становится не только упрямой и несговорчивой, но и злобной. Стоит раскорякой, подбоченясь и ломается, а когда кричит, слюной так и брызжет. И тогда она именно на корягу похожа бывает, только на ожившую.

Когда отец дома, Иванушка-дурачок отправляется, как говорят, несолоно хлебавши.

— Бог даст, — говорит отец Иванушке. — Сами семерых послали, не знаем, что принесут.

И я не могу понять, говорит он серьезно или шутя.

— Кто сирых напитает, того бог знает, — пытается устыдить его Иванушка.

— Иди-иди, проваливай. Много вас шляется, всех не накормишь. Вас таких Иванов что грибов поганых.

— Дурак — божий человек, Егор Ефимович, — пытается урезонить отца Иванушка. — О-хо-хо. Дай бог подать, не дай бог никому подаяние брать.

— Вот ты какой настырный, — говорит отец. — Правду говорят: от черта крестом, от медведя пестом, а от дурака ничем.

Иванушка-дурачок поворачивается с обидой и уже через плечо возвещает торжественно на манер бабы Шуни:

— Ибо нищие всегда будут среди земли твоей.

Если сначала мне было жалко Иванушку, то от этих слов его становится жутко. А отец с силой закрывает дверь за стариком.

Когда отца дома не было, Иванушка-дурачок в избу входил не только смело, но и важно, с чувством собственного достоинства.

— Здорово живете! — говорил он, открыв дверь.

Крестился мелко-мелко, глядя на образа. Обращался к деду Ефиму, заискивая:

— Здоров, сват, слава богу?

— Здоров-здоров.

— И ты, сватья, тоже здорова, слава богу? — низко кланялся он бабушке.

— И я здорова, — отвечала та. — А ты как, Иванушка?

— Дак ведь как, — начинал он свою длинную и путаную речь, — Богатый болезней ищет, а к нищему они сами идут. Вон в водополье с доски упал, так простудился в воде. Вода-та студеная больно. Хоть и голоден, и сир, и убог, а все жить-то хотца. Дурак-то, ведь он и дом сожжет, так огню рад: хоть погреется. Под одним окном постучишь, под другим выпросишь, под третьим съешь. Поддевочка-то сера, да волюшка своя. Что нам, нищему брату, — живи да и только. Дадут — в мешок, не дадут — в другой. Все по миру ходишь. Красота. Голод-то в мир гонит.

— Да, — поддакивает мама, — голод-то и волка из лесу в деревню заманивает, не то что человека.

Когда мама дома, Иванушка-дурачок всегда веселый бывает. Он знает, что при ней его обязательно и накормят и напоят.

— Ой, Серафимушка, — с воодушевлением и надеждой начинает он, — невеста ты божья, мать-богородица. Нет тебя лучше во всей волости. Ты вели-ко бабке Парашкеве али сама сделай. Приготовь-ко мне яичницу да хоть каплю вина капни: выпьем с тобой по чашке, и баста.

— Ишь ты, Иванушка, что придумал.

— А я такой. Я веселый. У дурака что на уме, то и на гумне — везде пусто. Не знаешь рази?

Мама жалела нищих, калек, убогих и подкармливала Иванушку-дурачка.

Когда вина не подавали, он был явно разочарован и долго и безмолвно жевал хлеб с тем смиренным видом, который у кого угодно мог вызвать жалость.

В праздники Иванушка-дурачок приходил к нам первым, но никаких гостинцев не брал, не ел и не пил ничего, отговаривался так:

— Я вас уже в будни объел. Вишь, какой кошель-то я захватил. — Он показывал при этом большую котомку. — Сегодня моя торба кошелем станет. Ты не думай, Серафимушка, родная моя, ненаглядная, что у меня дупло в голове. Я все вижу и все понимаю. Глупый что ни увидит, то просит. А я вот сегодня у вас ницего не прошу — все у других достану.

Когда Иванушка-дурачок уходил, мама вздыхала:

— Ой, горе-горе.

Часто после этого мама поучала меня:

— Ни от какого нищего не отвращай лица своего. Когда у тебя будет много, давай милостыню, а когда у тебя будет мало, не бойся давать и понемногу: ты запасешь себе богатства на день нужды, ибо милостыня избавляет от смерти и не попускает сойти во тьму.