Я тогда тебя забуду

Вот уж о чем я мечтал, так это вырасти и стать пчеловодом, как дед Селиверст Житов, отец Григория-чеботаря. Гармонистом я уже стал и вдруг понял, что тальянка — это забава, это не на всю жизнь, и даже не на весь день, а только на вечер и на ночь да на праздники. А пчеловод — это навсегда. И я прилип к деду Селиверсту.

Вспоминаю картины моего второго увлечения.

Я вхожу к Житовым. Они обедают.

— Хлеб-соль, — говорю прямо с порога.

— А-а-а, Ефим! — дружно отвечают они. — Садись!

Я сажусь на лавку около печки, а не к столу. «Зачем я буду их объедать?» — думаю. Нет, я за стол не сажусь и к пище не притрагиваюсь, а начинаю расспрашивать, как это обычно в деревне делают гости.

— Все у вас живы-здоровы? — интересуюсь я.

— Слава богу, все здоровы, — отвечают мне.

— Ну, дак ведь ладно, — говорю я на это. — И ты, дед Селиверст, слава богу, здоров?

— Да что мне сделается? Здоров. Помирать бы пора: ноги совсем не ходят.

— И ты, бабка Анна, здорова?

И бабка Анна, оказывается, здорова, только вот спину стреляет.

— А ты, бабка Анна, пчел на спину-то посади. Говорят, помогает.

— Да ну, боюсь я их, — отвечает бабка Анна. — И так небось пройдет. Вот ведь болесть, комуха ее возьми.

Я расспрашиваю о разных мелочах, которые занимают и всех и никого, но к которым в деревне принято проявлять интерес. Говорим о погоде, о том, что Степан Фалалеев уехал в уезд, говорят, у него там родственник. Я спрашиваю, почем овес в Большом Перелазе. Житовы смеются, я не вижу в своем вопросе ничего смешного, но расспросы прекращаю.

Дед Селиверст интересуется:

— Ты что-то, Ефимка, седни совсем припозднился?

Житовы привыкли к тому, что я прихожу каждый день всегда в одно и то же время — когда Санька спит.

— Санька у тя не заболел ли?

— Нет, Санька дрыхнет. Че ему! Да собаки у Степы Миколина заели. Безотвязно напали, насилу отбился. Штанину порвали. Пока мама пришла да зашила, вот время-то и идет.

Надо сказать, собаки в деревне не трогают только взрослых из нашей деревни, а детей и жителей других деревень разорвать готовы.

Житовы заканчивают еду, тщательно облизывают ложки и расходятся кто куда. Мы с дедом Селиверстом направляемся на пасеку.

Помню, первые дни пчелы нет-нет да жалили меня. Они не выносили беспокойного поведения. Потом я, по примеру деда Селиверста, стал ходить медленно, тихо, совсем неслышно, перестал размахивать руками и не сбрасывал пчел, когда они садились на открытые части тела.

Пчелиный звон уже не только не пугал, но даже приятно волновал меня.

Иногда пчелы почему-то становились злыми и начинали жалить. Тогда мне хотелось реветь, но дед Селиверст был настолько невозмутим, что я мужественно переносил укусы.

Окуривая пчел, добывая соты или заправляя медогонку, дед Селиверст молчал. Он не любил, когда разговаривали на пасеке не по делу. Я иногда не выдерживал, спрашивал его о чем-нибудь.

— Молчи. Не говори ничего. Не возбуждай пчел, — отвечал он хмуро. — Потом скажу.

Зато, отойдя от ульев, он любил поговорить.

— Ефим, посмотри, ноне вощина-то какая, — подзывал он меня.

Я подходил. Дед Селиверст вытаскивал рамку из медогонки, поднимал ее так, чтобы солнце просвечивало насквозь, чмокал, любовно гладил соты, будто вовсе не касаясь их:

— Ты погли, как выгнал-то баско. Ни капли не осталось.

Чтобы попробовать свежего меда, мы усаживались в сарайчик тут же, на пасеке, дед Ефим отрезал по ломтю хлеба, намазывал медом, и мы пировали. Я сначала стеснялся и отказывался, но дед Селиверст говорил:

— Ты, Ефимка, мед-то ешь, не стесняйся. Он знаешь как уму способности дает. Я те дам.

Я хотел быть умным, поэтому аргумент деда действовал безотказно.

Однажды дед Селиверст озабоченно сел на завалинку и сказал:

— Слышь-ко, Ефим, плохо дело наше с тобой. Износ меду получается.

Я ничего не понял, но в тревоге встрепенулся. Дед Селиверст объяснил:

— У нас из углового улья, знаешь, у рябины, чужой рой, видно Степана Фалалеева, мед уносит.

— Вот воры! — воскликнул я.

Дед Селиверст был расстроен. Мне хотелось успокоить его, приободрить.

— Дак и у них воры есть, как у людей? — спросил я.

— А как же!

Для меня это было неприятное открытие, и настроение испортилось, но я был бодрый и решительный человек.

— Не унывай, дедушка Селиверст, — сказал я. — Ночью приду к Степе на пасеку да ульи переверну. Все его пчелы подохнут.

— Да ты что? — крикнул на меня дед Селиверст. — Разве можно так?

— Дак я ведь тихо. Никто не узнает. Скажут, из лесу медведь приходил. Вот тебе и баста.

Вид у меня был, видимо, решительный, поэтому дед начал мне серьезно объяснять:

— Дак ведь ты, Ефимушка, подумай своей умной головой. Если мы так дружка дружке будем ульи переворачивать, ведь совсем ни у кого меду не будет. Всех пчел изведем. А?

Я был согласен:

— Ну тогда пускай летают. Может, обожрутся когда-нибудь чужим медом и сами подохнут.

— Не-е-ет, — сказал с грустью дед Селиверст, — сами-то они не подохнут. Вот закавыка-то.