Я тогда тебя забуду

Утром, наскоро поев, я прибежал к деду Селиверсту Житову в надежде снова провести счастливый день и с радостью постучал в окно. Мне ответили, что мой землемер еще вчера поздно ночью уехал в Сосново: приходила специальная подвода. Все «струменты» взял с собой, значит насовсем. Я возвращался домой не в силах унять слезы. Обида душила меня: даже не сказал вчера, что уедет.

Больше я землемера не видел и долго еще обижался на него, тосковал и мучился — весь белый свет был не мил.

На следующий год, когда пришла долгожданная весна, Егор Житов организовал коммуну, а дед Селиверст, его отец, продал пасеку в деревню Шаляпинки, деньги отдал коммуне на строительство, которое развернулось, или на «нужды обчества», как говорил он сам, и после этого вскоре тяжело заболел.

Бабка Парашкева, услышав об этом событии, ответила странным и непонятным образом:

— Вот изгорбыш!

Изгорбышем в деревне называли человека, скрюченного возрастом или недугами. Я в этом высказывании бабушки видел удивление и гордость за деда и насмешку одновременно.

Дед Селиверст Житов вскоре умер. И когда я вспоминаю его, представляю, как на картине, обрамленной цветами и листьями, маленького, доброго, согбенного и старательного старика. Я вспоминаю мудрый прищур его голубых глаз, вижу дым, которым он окуривал пчел, и помню его запах, слышу знойное пчелиное гудение. Я вспоминаю мед, который гнали мы с дедом Селиверстом, чистую, будто подернутую слезой вощину, себя в сетке среди белого сада, бледные, мягкие и добрые руки деда, постоянно что-то делающие, и представляю особенно четко почему-то росную пыль на пасеке по утрам.

Похоронили его незаметно. Не потому, что он не был дорог особенно никому, а потому, что в деревне как раз назревали события чрезвычайные, каждый это чувствовал и близко принимал к сердцу. Я не смог попрощаться с дедом Селиверстом: заболел тяжелой и опасной болезнью — черной оспой. И мечты стать пчеловодом и землемером мало-помалу стали покрываться туманом, предаваться забвению, пока не выветрились совсем под натиском новых страстей.

В это-то время в деревне и появился Егор Житов, сын деда Селиверста. Он затмил собой всех, кого я знал до сих пор, и я решил: «Буду как Егор Житов».

НЕПРИЯТНОСТИ В НОВОМ ДОМЕ

Никогда еще в Малом Перелазе никто не строил каменных домов. А Степан Фалалеев построил. Умный, богатый и работящий мужик был.

Когда еще дом строили, так мы бегали около — лучше забавы не было. Но вот он уже готов, и завтра его должны освящать и справлять новоселье.

Удивительно ли, что утром мы прибежали к новому дому ни свет ни заря, как мухи на мед прилипли к его огромным окнам и смотрели внутрь.

Вот Степан встал, подошел к лампадке, поправил огонек, перекрестился и разбудил всех домашних. Проснулись жена и дочь, обе высокие, сильные и статные. Встали ребята, четверо парней, все один к одному — красивые, ладные, опрятные и сильные, от десяти до двадцати лет. Сели за стол.

Посмотрел Степан на сыновей, возгордился и поучающе сказал:

— Вот, парни, дом какой я вам сделал. В округе до самой волости такого нет. А вы его расширяйте, я ведь не сто лет жить буду. Передний заднему мост должон быть.

Когда позавтракали и вся семья встала из-за стола, Степан указал:

— А теперь убрать весь дом.

Мы уже из дверей смотрели на все, что делается в доме, как на театральное представление.

— Сегодня освящать будем, — продолжал свои указания Степан, — баба Шуня придет. Попа звать не будем — дорого, бают, берет. А где сейчас деньги большие возьмешь! И без него в копеечку влетит.

Сыновья выкатили на середину дома бочку с брагой. Степан и вся семья начали осмотр хозяйства. «Вот я и выстроился!» — выпирало из Степана, кричало и хвастало.

— Благолепие, — произнес Степан по-хозяйски, осматривая первым делом богатое убранство и украшение дома.

Он встал во весь рост, подпрыгнул на месте, пытаясь поколебать пол, но ни одна половица не дрогнула. Степан остался доволен:

— Вот что значит фундамент. Навечно. Меня не будет, а основание неколебимо останется.

Посмотрел на стены, заглянул на полати и на печь.

— А ведь выстоялся дом-то, просох и совсем годен для жила, — заключил Степан, потом уставился в голбец, ловко схватил таракана и был доволен: знал, что тараканы в новый дом наперед хозяина перебираются.

Бросил таракана на пол, с удовольствием раздавил сапогом. Просмотрел внимательно деревянную приделку у печи, лаз, ведущий на полати, сход в подполье. Долго разглядывал казенку у печи, деревянную лежанку, широкую лавку, рундук для спанья. Опять остался доволен.

Потрогал ветровые оконные запоры. Ни у кого таких не было в деревне. Растворил обе половинки окна, посадил их на распорные крючки. Потрогал половинки, покачал и подергал — убедился, что держатся прочно. Остался опять доволен.

Прошел в горницу. За ним торжественно проплыла вся семья. Мы прошмыгнули следом. На улице было жарко, а в горнице прохладно, чисто и ничего лишнего. Ни голбца, ни полатей, только печь с трубой да в углу вместо киота образ.