Я тогда тебя забуду

Я поднял голову, чтобы показать, что никакой обиды нет, но отец сказал:

— Ишь, какой гордый!

Потом, видимо, пожалел меня все-таки и начал говорить спокойно:

— Ты подумай, садовая твоя голова, вот о чем. Санька уже не маленький. Он сам за собой должен присматривать, нечего его баловать, а то потом не справишься. Да и за Дарьей он приглядит — дело нехитрое. Я в его-то годы чуть что не пахал.

Отец посидел молча, затянулся самосадом и выпустил дым кольцами к потолку. Он это умел делать хорошо.

— А ты на работу пойдешь. Семье будешь помогать, трудодни зарабатывать. Ты видишь, мы из последних сил тянемся. Иван и Василий намного ли тебя старше, а за мужиков работают.

Ивану было пятнадцать, Василию одиннадцать лет.

— Так ведь я рази против? Я пойду. Куда скажешь, пойду, — поспешно согласился я.

— Вот так, — отрезал отец, — коров пасти будешь в Поскотине. Учти, сам Егор Житов тебя выбрал. Всех перебрал, на тебя указал. Работа ответственная. Каждого туда не посадишь.

Снова затянулся, пустил дым мне в лицо, улыбнулся:

— Ты парень умный. Тебя на мякине не проведешь.

Я обрадовался, потому что никогда прежде отец не говорил со мной как со взрослым, и спросил, невольно поддавшись его манере вести разговор:

— Я стреляный воробей?

Отцу понравилось. Он положил свою огромную жесткую пятерню на мою голову так, что указательный палец оказался на носу, шутя нажал, и у меня слезы из глаз покатились.

— Стреляный. Ты у меня первый парень в коммуне.

Отец встал, собираясь уходить.

— Завтра утром, когда надо, мать разбудит и соберет. А сейчас ложись. Завтра бабы скажут, что делать.

Отец ушел, а я сидел один и думал. Я думал о том, сколько всего свалилось на меня вдруг, — задохнуться можно.

Итак, я буду ходить в Поскотину. Мне всегда казалось, что этому лесу нет ни конца ни края. Мудрено ли, что страх начал подкрадываться ко мне, стоило только представить, что может случиться. Бабка Парашкева не раз пугала меня лешим, который водится в лесу (чтобы я туда не ходил). И зимой и летом в деревне слышно было, как лес шумит. И никогда от этого весело не было, всегда становилось жутко. Зимой оттуда раздавался берущий за душу протяжный и заунывный вой волков. Ночью ухали птицы, которые, я слышал, днем не видят. По осени бродили дикие лошади — так у нас называли лосей. Было чего бояться.

«Но ведь Егор Житов, председатель коммуны, самый главный человек из всех людей, выбрал меня? — рассуждал я. — Уж он-то знает, кого выбрать». Вот почему страх и гордость сошлись воедино — было от чего терзаться…

На следующее утро мама разбудила меня ни свет ни заря.

— Вставай, работник, — озабоченно сказала она, — поешь че-нито, да с богом.

Я наспех поел. До еды ли? Да и, по правде сказать, разносолов у нас отроду не было. А когда в коммуну вступили, еще хуже стало: все из столовой брали, а известное дело, чем тогда в столовых кормили.

Мама подала мне котомку. Я уложил берестяное ведерко с квасом, кусок ржаного хлеба, картошку в мундире, лук и соль. Мама сбегала в сени, где у нас стояла кадка с кислой капустой, принесла два огромных соленых огурца и, оправдываясь перед «работником», объяснила, что Иван с Василием вчера всю капусту съели — с игрища ночью пришли голодные.

— Ну да ничего, — сказала она. — Не заумрешь, поди. Вечером поешь послаще.

Когда я, поеживаясь, вышел на улицу, солнце только всходило. Ночью, оказывается, прошел дождь, и было прохладно. Может, поэтому, а может, от волнения по всему телу пробежал озноб.

Повсюду слышались хлопанье и скрип дверей, крики мужиков и баб, пение петухов, ржание и фырканье лошадей, мычание коров.

Я подбежал к скотному двору, и тут Ефросинья, дочь Гаврила Зайца, девка на выданье, схватила меня в охапку, залезла холодными руками в штаны и громко расхохоталась:

— Ба-а-абы, жених мой пришел!

Я дергался и бился, пытаясь вырваться, а она спокойно поставила меня на землю и, когда я попытался убежать, цепко схватила за шею и произнесла с обидой:

— С тобой и пошутить нельзя.

— А че ты?

— Да ведь я любя. Больно ты ндравишься мне.

Я остановился и успокоился, ибо слова ее были приятны, а она говорила:

— Ты мотри, Ефимка, не отходи от меня никуда. Я тебя в Поскотину сегодня поведу. Егор Житов велел.

Я так и держался Ефросиньи, как подподольник.

В этот день в коммуне первый раз выгоняли скотину. Как исстари полагалось по такому случаю, скотницы держали в руках ветки вербы, припасенные с вербного воскресенья. Ефросинья и мне перед выходом сунула веточку. Я был горд, что тоже за человека считают.

Выпущенные из дворов коровы бессмысленно ходили кругами, тыкались мордами друг в друга, ревели, не понимая, что от них требуют. Но вот из двора выбежала Новенькая — корова, которую в прошлом году купили в Большом Перелазе. Она сделала вместе со всеми круг и решительно направилась к прогону — так назывался проход скота к Поскотине, огороженный с обеих сторон жердями. Новенькая вошла в прогон, и вслед за ней устремились остальные коровы.

— До чего умна, — сказала о ней Ефросинья. — Ты погли, Ефимка. Она завсе будет первой, попомнишь меня.