Я тогда тебя забуду

— Отец зовет. Приведи, говорит, этого старого козла ко мне.

Митрофан шел робко и пытался оправдаться передо мной:

— Ты, Ефимка, посуди: грех да беда на кого не живет? Небось и отец твой, Егор Ефимович-то, он у нас сейчас председатель, дай ему господь здоровья хорошего… Небось и Егор Ефимович молод бывал, так тоже с грехом живал?

— Так ты же, дедушка Митрофан, старик. Какой грех у старика? — спрашивал я, недоумевая.

— Ну дак и что? Значит, молодым не грешил. Так, что ли? Вот сейчас приходится грешить. Надо ведь свое взять.

Митрофан приоткрыл дверь, ведущую в нашу комнату, увидел сидящего там отца и с опаской, страхом и тревогой остановился, словно провинившаяся собака, которая понимает, что ее будут бить. Поклонившись отцу, он проблеял:

— Не во гнев твоей милости…

Отец встал, подошел к двери. Распахнул ее широко перед растерявшимся Митрофаном, сказал сурово:

— Ну, что заглядываешь, как собака в кувшин? Заходи да выкладывай свою повинную.

— Дак голова болит, — залепетал Митрофан.

— Ничего, — сказал отец, — заду легче. Садись.

Митрофан сел. Начался допрос:

— Ты мне вот что скажи: ездил вчера в волость?

— Кто? Я?

— А кто же? Я, что ли?

— Я? Ездил.

— Ты что это сам свою седую бороду-то оплевал?

— Бороду-то?

— А что же еще?

— Дак ведь, Егор Ефимович, что поделаешь-то. Мой грех до меня дошел. Покарал меня бог за вину мою.

Митрофан заехал пятерней под пиджак и стал широко и настойчиво чесать спину.

— Ну-ну, давай выкладывай, хватит чесаться-то.

— Дак ведь как перед богом, Егор Ефимович!

— Ну?

— Дак ведь и трех ден я его не носил, проклятого. Вот вредный тулуп! Весь в Степу Миколина. Во всю жизнь ни разу никому в карман не заглядывал. Со мной этого и в заводе не числилось, чтобы я украл у кого грош али причинил кому убыток. А тут на́ тебе, запнулся за чужое, все равно что уворовал.

— Да, видно, случая такого не подворачивалось. Возможностей не имел. Так, что ли?

Отец сел удобнее, успокоился, сказал:

— Ну, давай всю подноготную и не ври. Все, как было, говори.

Митрофан обрадовался, ожил:

— Все-все, Егор Ефимович, как перед богом…

Остановился, почесал под бородой, тряхнул головой и начал свой длинный рассказ:

— Так ведь еще когда к селу подъезжали, заболело сердце мое. Ну, думаю, не к добру это. Даже и обратно бы домой. Да уж что делать? Поехал. Попрощались мы с мужиком, который меня к себе в сани подсадил, он на мельницу уехал. А я тут как раз на базаре Митяя из Верхобыстрицы встретил. Знаешь, хромой такой. Говорят, богатый мужик. Встретились, значит.

«Здорово, Митрофан Павлович, — говорит, — что, али хлеб на базар привез?» — «Я-то? А то что же?» — говорю. «Ну а почем отдавал?» Ну, я сказал, почем нынче овес. «А наших робят с ячменем видел, что ли?» — «Я-то? — спрашиваю. — Нет, не сустрелся». Купили мы с ним калачей ребятишкам — мои уж больно калачи любят. «Ну, послал же нам господь, — говорит Митяй, — зиму хорошую. Только холодно больно без тулупа-то». А сам на тулуп мой смотрит, глаз оторвать не может. «Без тулупа-то невсутерп, — говорит, — приходится». — «Дак ведь что, — говорю, — заведи себе, ты мужик-то богатый». — «Да боюсь, — говорит, — как бы не раскулачили. Теперь завсе мода такая пошла». Ну, поговорили еще о всяком таком. «А я вот, — говорит, — ныне утром, чуть забрезжило где-то, еще на зорьке вскочил и все гоношился чего-нито на базар свезти да купить деготьку, да соли, да для домашнего дела — поведенье-то наше, вестимо, сам знаешь. Так, — говорит, — и поесть не успел. Сейчас вот домой собираюсь, могу и тебя прихватить. Да только вот к куму заеду, похлебаю чего-нито».

Ну, пошли мы с Митяем к куму-то его, выпили по махонькой да каши с салом поели. Митяй-то сам ест и мне говорит: «Ты ешь, не стесняйся, брюхо крепче, дак на сердце легче». Вот поели и пошли к лошади-то его. И все бы хорошо, если бы попа черт не вынес. И откуда он появился? И надо было ему в аккурат самый. Только мы вышли из дому, а поп-то дорогу и перейди. Ну, думаю, быть беде. А Евграф-то возьми да и скажи.

— Это какой еще Евграф? — сурово спросил отец.

— Митяй из Верхобыстрицы, — поправился Митрофан. — Вишь как тебя напужался, имена путать начал.