Я тогда тебя забуду

Мы посмотрели на жующее стадо. От него несло молоком. Я понял, на что намекает Авдотья, и испугался:

— Дак ведь нельзя.

— Почему нельзя, коли хочете, — с усмешкой произнесла Авдотья.

— Егор Житов узнает, — сказал я.

— Дак ведь если вы сами скажете, — успокоила Авдотья.

— Господь бог увидит. Грех это, — сказал Палька.

— А с тобой я и говорить не хочу, с дураком, — ответила Авдотья, взяла посудину и направилась к коровам.

Авдотья какое-то время спокойно ходила в стаде.

— Надо бы вот эту подоить, — наконец проговорила она.

Корова, на которую показывала Авдотья, стояла грустная. Казалось, она все понимала и потому тоскливо глядела на нас.

— Эту бы надо. Ишь как она просит, — сказала Авдотья. — Но вот беда: только что отелилась. Молоко-то у нее дурное еще. Не едят его люди-то.

Потом Авдотья решила:

— Вот эту буду доить, с зеркалом, — и указала на корову, около хвоста которой была светлая шерсть. — Вот ее буду, — повторила она и направилась к корове.

Та повернула голову, выжидающе посмотрела на Авдотью и облизала губы широким шершавым языком.

— Это молочная корова, Ефимка. Вишь у нее колодцы какие, — с этими словами Авдотья потрогала у коровы ямки под ребрами, подсела на корточки и начала доить.

Она дергала за соски, выжимала из них молоко, тренькала играючи. Из сосков упругими и густыми струйками молоко било в посудину. Закончив доить, она погладила корову по вымени и сказала насмешливо, как бы одобряя и не одобряя ее характер:

— Уж, больно ты смирная. Ведь такую-то доит всякий, кому не лень.

Пить молоко Палька отказался наотрез.

— Вот, рази не дурак! — воскликнула Авдотья.

Я смалодушничал. Мы по очереди пили с Авдотьей молоко и похваливали.

— Понимаешь, Ефимка, — говорила мне восторженно Авдотья, — она еще по четвертой траве. А что дальше с ней будет? Всю коммуну зальет молоком!

— А у нас корова была до коммуны о пяти телятах, — вступил я в разговор.

— Дак она же у вас подохла? — спросила Авдотья.

— Подохнешь, если тебе в корм стекла насыплют, — ответил я с обидой.

— А не надо было отцу твоему в коммуну-то всех загонять. Ему с Егором Житовым завсе больше всех надо. Вот ему и подсыпали стеклянок.

Лето заканчивалось. Бабы приходили доить коров уже не три, а два раза в день. Выпадали теплые дожди, и трава ожила, полезла из земли, будто весной. Молока было много. Авдотья по-прежнему доила то одну, то другую корову, и мы были постоянно с парным молоком. Мама даже как-то заметила отцу:

— Егор, ты погляди, Ефимка-то наш какой круглый стал. Выгулялся за лето.

На что отец ответил:

— А что, парень в силу входит. Мужик как-никак.

Авдотья, отпаивая меня молоком, говорила:

— Пей, пока есть. У нас, в коммуне-то, не больно откормят. Всё в город да в уезд норовят отвезти.

Как-то я заметил, что Авдотья пристально смотрит на меня. Спросил раздраженно:

— Ты че?

— Дак ведь и посмотреть нельзя? — ответила она обиженно. — Вишь ведь какую власть забрал. А смотрю-то я почему? Больно ты басок стал — весь в отца своего. Ох, бабы его любили, жеребца вороного! А думаю-то я о чем? Как под копытом станет сыро, дак не больно молочка-то попьешь. Дело-то к осени катится. Пользуйся, поминай Авдотью.

Так, казалось, и закончится скоро наша с Палькой коровья эпопея. Я пойду учиться, а Палька, свободный от дел, будет бегать по деревне с санками. Баба Шуня в школу его не отдавала — учила сама закону божьему.

II

В начале осени голые поля, освободившись от всего, что на них выросло за лето, казались усталыми и неуютными. От перелесков и кустарников ветер неустанно приносил пряные запахи увядающей листвы. Леса стояли бронзово-зеленые и красноватые и были не столь восхитительны, сколь грустны. Природа жила в ожидании холодов. Она сбросила с себя веселые и нарядные одежды и стояла кроткая и унылая.

Весной, начиная пасти коров, мы с Палькой были полны надежд. Мы ждали: вот будет что-то хорошее, какая-то радость, произойдет что-то такое, чего еще никогда не было. Но сейчас, когда луга из зеленых превратились в желто-грязные, а редкие осенние цветы приобрели бледный оттенок и лиловатый вялый отлив, все надежды испарились. Осталось одно: ожидание холодной зимы, которая придет на смену дождливой и грязной осени, закроет землю белой пеленой, заморозит ее — тогда все будут жить ожиданием весны.

Желтые прозрачные листья то и дело кружились вихрем по полям и дорогам. Косые лучи солнца то покрывали землю неуверенными длинными полосами света, то быстро исчезали.

Время от времени выпадали дни, в которые природа, видимо, забывала, что наступила осень. Было по-летнему светло и жарко. Откуда-то появлялись оводы. Они шумели, жужжали, нападали на стадо. И было неспокойно.

Однажды, в один из таких дней, Палька пришел печальный. Я это сразу заметил и потому спросил:

— Ты че?

— Заболел.

Авдотья тут же определила причину болезни:

— Вишь, молоко не пьешь. Все бога боишься да надеешься на него, что он тебя напитает. На-кося, выкуси. Напитали такого, вперед ногами вынесли. И ты потому такой болезный. Погли, Ефимка-то какой стал!

Палька молчал, а мне было стыдно. Казалось, что я предал Пальку.