Я тогда тебя забуду

Баба Шуня в тот же вечер пришла к Авдотье — плевала ей в лицо, рвала на ней волосы, царапала грудь, шею, лицо, угрожала адом.

На следующее утро я увидел бабу Шуню и понял, что пропал. Я подошел к ней, готовый на все, и тихо сказал:

— Из-за меня это он, Палька-то.

И разревелся.

Баба Шуня обняла меня, погладила по голове и сказала:

— Ну что ты, Ефимий. На все божья воля: бог дал, бог взял. На тебя я зла не имею.

И после того как Пальку похоронили, я продолжал пасти коров. Быка уже не выпускали в стадо: Егор Житов запретил.

Много раз я видел Пальку во сне. Я говорил ему:

— Возьми меня с собой, Палька.

Но Палька меня отталкивал и отвечал:

— Если я тя возьму с собой, то ты умрешь. А тебе еще надо жить да жить. Я те дам.

И уходил обиженный, хотя и смотрел весело.

Все напоминало мне Пальку, было пусто и тоскливо, не переставая ныла и болела грудь. Голая земля, черные деревья, потерявшие листья, потемневшие ели, кое-где стоящие на межах, нагоняли тоску.

Я сижу под деревом. Какая-то птица прыгает с ветки на ветку, потом останавливается и затягивает песню. Этой песней она прощается с осенью. Я с замиранием внимаю ей, и все вокруг исчезает, все умолкает, и в сердце остается только эта птица, Палька да я.

А Авдотья кричит безобразно диким голосом:

— Ефимка, уснул, что ли? Бежи, загони корову. Вишь, на озимь пошла!

Я нехотя поднимаюсь. Расправляю кнут и вяло кричу на корову, но та не слушается. Авдотья укоризненно говорит:

— Что ты какой блаженный стал? Совсем как Палька Чибрик. Погоди, Егору Житову скажу, какой ты работник стал никуды.

— Ты Пальку не трогай! — кричу я ей. — А говори кому угодно.

И долго еще я был в таком состоянии, когда ничто не радует, ничего не хочется и кажется, что нечего ждать.

ИВАНОВА СВАДЬБА

С каких-то пор, пожалуй с болезни, Иван начал терять интерес к коммуне, стал попивать.

Егор Житов пришел как-то к нам, чтобы поговорить с ним. А он, как назло, вернулся домой пьяненький.

— Ты, Иван, не забывай, — сказал ему Егор Житов, — что стоячая вода гниет. Пить начал — так это к добру разве приведет? Вожжаешься с кем попало, с дерьмом разным. Ведь ты какой парень-то был! С кем ты дружиться-то должен? Ты ровню себе подбирай, да и знайся с ней. Даром, что ли, на съезд ездил в губернию!

— А я сам себе господин, — хорохорился Иван, — что хочу, то и делаю. Моя воля. Рази я не свободен?

— Свободен-то ты свободен, да ведь мы с тобой такую песню затянули. Запел, так веди до конца, хоть умри.

— Да я уж голос потерял от этой твоей песни. Сил нет. Устал.

— А самогонку пить силы осталось еще? А буесть свою показывать да удаль перед всеми выставлять не устал? Ты подумай-ко. Смотри, это далеко тебя уведет.

— А я сам себе господин. Понял? — настаивал, не сдавался Иван.

В это время пришел отец. Иван сразу присмирел, виновато встал, подошел к кровати, лег и, не произнеся ни слова, уснул.

— Так что же с ним будем делать? — спросил Егор Житов отца.

— А что? Женим. Женится — переменится.

— А может, рано? Сколько ему?

— В ильин день шестнадцать стукнуло.

— Ну что, всему свое время, — согласился Егор Житов. — Утка перед линькой летать перестает, а линька пройдет, и, глядишь, снова поднялась.

— Женим, — утвердился отец. — По себе знаю, без бабы мужик что без ума.

— Наденем шапку на парня, чтоб успокоился. Ведь есть, верно, где-то девки хорошие. Парень-то он завидный.

На том и порешили.

Первые поиски невесты не принесли успеха. Выходить замуж в коммуну ни одна невеста не соглашалась. «Там, — говорили, — под одним одеялом спят, бога не признают, ни лошадей, ни коров не имеют, даже посуды своей нет. Да что это за жизнь такая! В зятья — пожалуйста. Вот если выпишется из коммуны да переедет к нам в дом жить — вот наше непременное условие — тогда пожалуйста, с превеликим удовольствием». Но Иван из коммуны уходить не хотел.

— Как это, я полжизни в ней, в проклятой, оставил, все здоровье угробил, да и брошу ее? — говорил он. — Нет, лучше на кочерге женюсь, а в деревню, в единоличное, не пойду.

И слова его оказались вещими. Так-таки и встало ему жениться на кочерге.

Сначала нашлась сваха, Авдотья-Мишиха, наша бывшая соседка по комнате. Та, которая мне крапиву в штаны положила за то, что я ее Таисью обидел, когда мы еще в деревне жили. С ней я потом коров коммунарских пас.

Пришла Авдотья-Мишиха к нам, приплыла, как утка, говорила ласково:

— Мне посвататься — как саней попросить в лес за дровами съездить. Да за такого молодца засватаю любую. Только было бы согласие ваше.

— Так ведь жениться — не лапоть надеть.

— А ты что думаешь, я не понимаю?

Но и Авдотья-Мишиха первый раз вернулась несолоно хлебавши. Бегала в Конкинцы. Пришла вечером:

— Отказ получила, а невеста-то больно баска. И отказали-то так вежливо: «Просим не прогневаться, — говорят, — ищите лучше нас».

Иван загрустил. Его огорчило, что им пренебрегли, раз отвергли. Вечером вошел в избу Панкрат Булгаков. Говорил с отцом, потом разговор, естественно, перешел на сообщение свахи. Панкрат похлопал Ивана по плечу, утешил: