Я вернулся к тебе Отчизна!

Позавтракав, я отправился по лагерю на разведку в надежде найти земляков с Северного Кавказа. Зашёл в один каменный барак, недавно выбеленный извёсткой по случаю приближения пасхи. В нём был длинный коридор, в который выходили двери из маленьких комнатушек с двумя кроватями. В них жили пленные, которые работали в лагере на административных должностях: старосты блоков, врачи лазарета, переводчики, полицаи блоков, писари, повара и т. д., то есть вся верхушка, которая назначалась из числа пленных комендантом лагеря. На этот раз найти земляков мне не удалось.

В обмен на сахарин, который у меня сохранился из Ченстохова, раздобыл немного курева.

В этот день я до одурения все спал и спал. До обеда и после обеда. После вечерней проверки уснул так же быстро. Видно, сказалось общее переутомление за последние месяцы.

На следующий день после завтрака нас стали вызывать по пять человек в канцелярию для перерегистрации. Настала моя очередь. Вошёл в большую комнату, приблизительно 50 кв. м. Здесь стояло пять столов. За каждым сидели немец в форме вермахта и военнопленный-француз, хорошо знавший русский язык. Я подошёл к свободному столику. Переводчик-француз мне улыбнулся. Пока немец что-то записывал, я познакомился с французом. Его звали Мишелем. Попал в плен к немцам ещё в 1939 году на линии Мажино.

Немец стал задавать вопросы. Мишель их переводил, а тот заполнял анкету. Спросил фамилию, имя, отчество, место и год рождения, национальность, звание, специальность. Я отвечал так же, как в лагерях Проскурова, Перемышля, Ченстохова.

Когда хотел назвать своё звание, то Мишель, посмотрев мне в глаза, сказал: «Не говори, что ты лейтенант!»

«Почему?» – спросил я. Ведь до этого немцы знали, что я лейтенант!

Мишель сказал, что если я назовусь лейтенантом, то меня пошлют на работу в какой-нибудь офицерский лагерь, в котором применялся каторжный труд, в основном, в каменоломнях, в угольных шахтах, либо на химических вредных производствах. Шанс выжить в офицерском лагере был минимальный. Мишель настоятельно советовал, чтобы я записался рядовым или сержантом. Видя, что он чистосердечно желает мне только добра, я согласился последовать его советам и назвался сержантом. Немец не догадался, о чем мы быстро договорились с Мишелем насчёт звания. Он дал мне отпечатанный лист, в котором нужно было поставить свою подпись под словами, что я не являюсь политработником и офицером Красной армии. Прошептав: «Пусть будет, что будет», я подписал этот лист.

Мишель заверил меня, что с Ченстоховского лагеря сюда документы не поступят. О том, что я офицер, в последующем лагере, куда меня пошлют, никто знать не будет. И ещё Мишель просил меня передать пленным, среди которых, может быть, находятся евреи, чтобы они не называли свою национальность, а лучше называли какую-нибудь маленькую дагестанскую национальность, представители которой делали своим детям обрезание, как евреи. А почему дагестанской? Потому что в лагере переводчиков с языков народов Дагестана не было. В противном случае пояснил Мишель, евреям грозит смерть в печах концлагерей Германии.

Я поблагодарил Мишеля за советы, а он сказал, что ещё в Гражданскую войну его отец бежал от большевиков в Париж, там женился на француженке. Отец сохранил любовь к России, научил их разговаривать по-русски.

В конце допроса немец выдал мне алюминиевую бирку на шёлковом шнурке зелёного цвета. На бирке был нанесён номер 128217 и надпись «Schtalag III-A. Zukkenwalde». Отныне в плену меня будут звать в немецких лагерях военнопленных только по этому номеру, а не по фамилии-имени-отчеству.

Затем я прошёл у двух столов беглый медицинский осмотр, который проводили врачи из советских военнопленных, и перешёл в угол барака для фотографирования. На стене висел кусок грязной бязи, кажущейся здесь свежей и чистой. Немецкий солдат фотоаппаратом снимал пленного. Он усаживал его на табуретку, сначала снимал в профиль, затем поворачивал его лицом к аппарату, на грудь вешал чёрную дощечку и на ней крупно мелом выводил номер, который был, тому присвоен. Такую процедуру проделали и со мной. Ещё раз посмотрел на номер, стараясь его запомнить, и повторил цифры по-немецки. Ведь теперь, на вечерних проверках меня будут вызывать только по номеру. Подумал, что в этом лагере уже зарегистрированы более ста двадцати восьми тысяч таких же несчастных, как я. «Интересно, а сколько из них сейчас живы?» – задал себе вопрос…

Ещё день или два я находился в лагере «Шталаг Ш-А». Ознакомился с его расположением. Увидел через ограду, как в соседней зоне проводят время военнопленные французы.