Я вернусь через тысячу лет

Она улыбнулась, отрицательно покачала головой.

– Это неразумно, Саш. Я не для того сюда летела, чтобы сидеть взаперти. Достаточно насиделась дома. Теперь хочу быть с тобой.

– Но я должен работать, Рут!

– Работай! Разве я тебя задерживаю? Я сяду в сторонке и никому не буду мешать.

– Я был бы спокойнее, если бы ты осталась в вертолете. И задвинула дверцу.

Она снова покачала головой из стороны в сторону и улыбнулась. Добро и снисходительно – как маленькому.

– У тебя просто какое-то болезненное желание запереть меня в замкнутое пространство. Ты не находишь это странным?

У меня бессильно опустились руки... Я просто не знал, что делать, что говорить ей. И помочь мне никто не мог. Все уже ушли с полянки в глубину леса, где у подножия горы мы тянули последний километр этого осточертевшего силового кольца.

Да и если бы не ушли – что изменилось бы? Кто способен тут помочь? Что вообще в силах помочь, когда самый дорогой, самый любимый человек не слышит доводов разума и упрямо, бессмысленно идет навстречу опасности?

– Пойдем ко всем, – предложила Бирута. – Я не обещаю, что сразу помогу вам, но, по крайней мере, пригляжусь. Может, удастся помочь.

– Ты надолго сюда?

– Пока не надоест. И оставим эту тему, Саш!

– Надо хотя бы сообщить в Город. Ведь там хватятся вертолета.

– Я сообщила. Когда ты дал мне пеленг, я послала радио-грамму на диспетчерский пункт.

– Там, конечно, пришли в восторг?

– Не знаю. Радиограмму приняла машина. А дожидаться, пока она доложит диспетчеру, я не стала – переключилась. Ну, так пойдем, милый?..

Она, конечно, не смогла нам помочь – это было и не нужно и невозможно. Слишком тяжелы силовые секции. Мы даже Ружене не позволяли их поднимать, и она вместе с Нгуеном лишь замыкала проводку.

Утомившись после дороги, Бирута присела на небольшой прогалине, метрах в тридцати от нас, где были сложены наши термосы, куртки и сумки с инструментами.

Каждые полчаса я бросал работу и шел посмотреть на Бируту. Она навела порядок в наших разбросанных вещах, вынула перочинный нож из моей куртки и стала собирать в пластикатовый пакет от бутербродов какие-то листики с кустов, травинки, головки цветов. Она, кажется, решила составить гербарий – для своих учеников. Ведь впервые Бирута была на юге материка и впервые видела здешние растения.

Кругом было удивительно тихо. Только птица почти непрерывно верещала где-то над головой.

Увидев меня, Бирута улыбалась и слегка помахивала мне пальцами: иди, мол, не волнуйся, у меня полный порядок.

Успокоившись, я возвращался к товарищам и подтаскивал секции, и тянул вместе со всеми линию. Скорей бы уж она замкнулась! Скорей бы уж пустить ток! Сегодня мы должны были это сделать. До темноты. Чтобы завтра с утра начать испытания.

– Может, ты вернешься с Бирутой в лагерь? – тихо предложил Эрнесто. – Мы справимся сами. Уже немного осталось.

Я отказался. Стыдно было улететь с Бирутой в лагерь и запереться там в силовом кольце, когда остальные работают в лесу.

Уже под конец дня, когда солнце катилось на запад и красноватые его лучи, пробившись под густую листву сбоку, вызолотили стволы деревьев, кто-то словно толкнул меня в бок.

Я оглянулся. Рядом никого не было. Ближайший ко мне, Нат, работал метрах в трех от меня.

Я снова нагнулся над секцией, вгоняя ее шипы в пазы уже уложенной секции, и снова почувствовал какой-то непонятный толчок в бок.

Я распрямился, недоумевая, и вдруг словно кто-то крикнул мне: “Бирута!”

Ничего никому не сказав, я кинулся к прогалине.

Я бежал быстро, и ветки хлестали по лицу и по рукам, и я сам еще не знал, почему мчусь со всех ног.

Когда я вырвался на опушку, Бирута сидела в траве и деловито засовывала какие-то листики в пластикатовый пакетик. А на другой стороне прогалины, за деревом, боком ко мне, стоял невысокий широкоплечий ра. И его широкая смугло-зеленоватая рука оттягивала стрелой тетиву лука.

Ра целился не в меня – иначе я не увидел бы его. Он целился в Бируту.

Конечно, он не мог не слышать, как я шумно выскочил на прогалину. Но он не повернул ко мне головы. Даже не шелохнулся.

И по этой его неподвижности я мгновенно понял, что он уже прицелился.

Думать было некогда. Я выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил в широкую, сильную руку, чтобы она не успела спустить тетиву.

Я услышал два крика одновременно – тонкий, испуганный крик Бируты и удивленный рев раненого ра. Я бежал к Бируте большими скачками и с ужасом слышал, как тонкий крик ее затихает на немыслимо, нечеловечески высокой ноте.

Так и есть! Этот убийца все-таки успел выстрелить. Бирута лежала неподвижно, и из глаза у нее торчала стрела. Как у Риты, у Ольги, у всех наших женщин и мужчин, убитых дикарями, ради счастья которых мы навсегда покинули свой дом и холодными ледышками мчались через космос.

Я выдернул стрелу и поднял Бируту на руки. Она была мягкая, податливая и теплая. Она еще дышала – редкими, судорожными, резкими вздохами.

Я побежал с ней к вертолетам, хотя и понимал, что ее уже не спасти.