Я вернусь через тысячу лет

...Мы летим над прямой, уходящей за горизонт дорогой, и если смотреть вперед, то деревья по бокам шоссе сливаются в одну сплошную зеленую стену – так густо они стоят. Дорога медленно поднимается в гору, и линия горизонта приближается, и одна за другой исчезают за этой линией яркие, разноцветные букашки биолетов. Где-то там, далеко, уже, наверно, в горах – Бирута. И в каком-то из этих биолетов – Женька. Он тоже попал в третий поток отдыхающих – не успел, видно, в первые два, которые уже вернулись из зоны отдыха в Город. Утром, перед отправкой, я мельком видел Женьку на площадке для биолетов. Он был занят и не заметил меня. А там, у моря, мы еще наверняка столкнемся с ним. Как это получится сегодня? Как обычно?

– Сандро, – спрашивает меня Андрюша Челидзе, – а где машины, которые строили эту дорогу? Я еще ни разу не видел лесодорожных машин. Думал – здесь увижу.

– Ушли, Андрейка, – отвечаю я. – Ушли строить другую дорогу.

– Где?

– На запад от Заводского района. Они будут пробивать оттуда дорогу к морю.

– Но ведь эта дорога – тоже к морю!

– Здесь мы будем отдыхать, Андрейка. Лагерь тут для вас построим. Будете жить на каникулах. А там будет порт. Там будет верфь. Там будут работать.

– Верфь – это где строят корабли?

– Да.

– А я видел корабли только в стерео. Ни одного настоящего не видел. И никто у нас в школе не видел.

– Еще увидите. Может, сами будете их строить.

– А почему верфь – там, а не здесь? Ведь здесь – тоже море.

– Верфь должна быть у залива, Андрейка. Там большой залив. А здесь – маленькая бухточка. Кораблям в ней было бы тесновато. И потом – там, где верфь и порт, – море грязное. А купаться надо в чистом. Согласен?

– Согласен! Скорей бы только – купаться!..

Дорога поднимается все круче и круче вверх, и мне уже кажется, что там, за перевалом, откроется окруженная горами с севера и с запада прибрежная долина, которую называем мы зоной отдыха. Наш курорт, наш Южный берег Крыма, где даже в пасмурную погоду жарко и безветренно. А если еще южное течение отбивает от долины холодные струи северного, то там и вовсе знойный русский июль.

К сожалению, он не част там, наш июль. Лишь на восемь-десять дней за два месяца южное течение усиливается настолько, что отворачивает в сторону северное. Все остальное время вода возле нашего Крыма холодновата. Если ее не подогреть в бухте тепловыми лучами – не всякий решится нырнуть в нее. А кто и нырнет – вылезет, щелкая зубами. Да и эти теплые восемь-десять дней переменчивы. Они могут сократиться до пяти, даже – трех, и до сих пор мы не знаем причин этого, и до сих пор некогда заняться этим теплым южным течением всерьез. Не на катерах же его исследовать! Вот когда будут верфь, порт, флот, – может, и удастся раскусить эту капризную струю и сделать ее более постоянной.

Впрочем, наши гидрологи не дают на этот счет никаких обещаний. Не потому, что не уверены в своих силах, а потому, что насторожил их рассказ одного из наших пациентов-pa. Он припомнил, что когда племя его жило на краю Восточного материка, там иногда случались очень холодные, дождливые периоды, длившиеся как раз восемь-десять дней. Каждый такой период заставал привыкшее к теплу племя врасплох, и люди мерзли, и дети болели и умирали. Особенно новорожденные. Редкий новорожденный выживал, если он появлялся на свет в такой холодный период.

Все это нужно, конечно, еще проверять и исследовать. Но не исключено, что теплые струи у наших берегов, отбивая к Восточному материку холодное течение, сеют смерть среди диких племен. И если будущие исследования подтвердят, что это так, мы можем вмешаться в эту игру природы только с одной целью: отдать все тепло племенам Восточного континента, взять весь холод себе. Ни на какое другое решение мы не имеем права.

Но пока до этого не дошло. Пока восемь-десять теплых дней – наши, и вот мы мчимся в биолетах, чтоб использовать хоть один из этих дней.

Мы вылетаем, наконец, на перевал, и я вижу, что до моря еще далеко. Перед нами широкая зеленая долина, уходящая полукругом к северо-востоку и к югу. От материка ее отделяет пологая лесистая гряда, по склону которой мы теперь спускаемся, а от зоны отдыха – высокие красновато-коричневые горы, среди которых теряется пересекающая долину лента дороги. Где-то там, на теряющемся среди скал кончике этой ленты, мелькают пестрые пятнышки первых биолетов нашей длинной колонны.

Бирута моя, наверно, уже в горах, а нам еще мчаться и мчаться через долину, в которой – это уже начинает чувствоваться – значительно теплее, чем на всем материке.

Все-таки при рождении бог явно обделил меня наблюдательностью! Летал же я в зону отдыха. Но вот ни лесистой гряды, ни зеленой долины вдоль нее – не заметил. А ведь такая райская долина! Словно, перевалив через гряду, махнул одним мигом из осенней Прибалтики в весеннее Приднестровье.

Мне становится жарко в толстой шерстяной куртке, и я стягиваю ее. Вслед за мной радостно стягивают свои курточки и мальчишки в биолете.