Яд или лекарство? Как растения, порошки и таблетки повлияли на историю медицины

Кёлеру пришлось ждать, пока его гибридомы вырастут настолько, чтобы выработать достаточно антител для тестирования. Он ухаживал за ними, как фермер за своей рассадой: проверял их здоровье, следил за тем, чтобы питательная ванна была правильной и чтобы им не было слишком тесно. Через несколько недель, когда колонии гибридомы стали достаточно большими и пришло время проводить тесты на антитела, Кёлер так нервничал, что взял с собой в подвальную лабораторию жену, чтобы она успокаивала его, пока он смотрит на результаты, и подбодрила в случае неудачи.

Когда он увидел первые результаты, он громко закричал. Он поцеловал жену. Эксперимент удался. Большое количество его гибридов вырабатывали антитело, которое он искал. «Это было фантастически, – говорил он. – Я был счастлив».

Так аргентинский еврей и немецкий хиппи, работавшие в британской лаборатории, сделали одно из величайших медицинских открытий XX века. Они провели большую работу с этими новыми гибридомами и антителами. Как назвать эти антитела, чтобы отличить их от всех остальных?

Каждую клетку гибридомы можно было выращивать в пространствах, полных точных копий, миллионы маленьких биологических фабрик, работающих день и ночь, производя одно и то же чистое антитело. Поэтому они дали им логичное название: они производили моноклональные антитела.

Они нашли способ выделить и продублировать только одно из миллиардов различных антител в организме, сделав то, что так старались получить древние алхимики: очистить мощный отдельный элемент из грубой, дикой, сложной природной смеси, создав высокоцелевое натуральное лекарство в большом количестве. Существенное отличие моноклональных антител от других методов укрепления иммунной системы, включая вакцины, заключалось в этой целевой чистоте. Введите вакцину в организм, и через несколько дней или недель иммунная система отреагирует на нее, вырабатывая десятки различных типов антител. Они могут бороться с будущей инфекцией. Это хорошо. Но если ввести в организм моноклональное антитело, задержки не будет. Моноклональное лекарство направляет всю свою мощь только против одной мишени – той, которая определена исследователями как наиболее уязвимая и важная часть процесса заболевания. Врачи могут быстро и точно поразить эту мишень, не причиняя особого вреда остальному организму. Столетия назад сэр Томас Браун писал, что «искусство – это совершенство природы». То, что сделали Мильштейн и Кёлер, было чем-то сродни искусству в лаборатории. Они совершенствовали кровь, превращая самую мощную защитную систему организма в набор необычайно точных и чистых лекарств.

Потенциал моноклональных антител был огромен. В конце своей первой публикации, описывающей прорыв, Мильштейн и Кёлер отметили: «Такие клетки можно выращивать in vitro в массивных культурах для получения специфических антител, – и затем, с удивительной недосказанностью. – Такие культуры могут быть ценными для медицинского и промышленного использования».

На самом деле их открытие стоило целого состояния. И они не запатентовали его.

Это, на мой взгляд, один из самых бескорыстных и достойных восхищения моментов в истории открытия лекарств. Это был вопрос приоритетов, отражение того, кем Мильштейн и Кёлер были в душе. Они были настоящими учеными, а не бизнесменами. Их целью было узнать больше о природе и принести пользу человечеству, а не обогатиться.

Поэтому Мильштейн и Кёлер опубликовали свои результаты, раскрыли все карты, рассказали миру, как они это сделали, и, по сути, пригласили всех попробовать самим.

И многие люди попробовали. Это открыло огромное поле новых исследований для других ученых. После того как Мильштейн и Кёлер научили мир этой технике, лаборатория за лабораторией начали создавать свои гибридомы, постепенно формируя глобальную библиотеку целевых антител. Крупные производители лекарств, почуяв запах прибыли, начали строить собственные лаборатории для изучения этого нового мощного инструмента. Это было начало того, что мы сейчас называем «биотехнологией».