Яд или лекарство? Как растения, порошки и таблетки повлияли на историю медицины

Мильштейн и Кёлер, конечно же, стали знаменитыми. Начали присуждаться премии, и в 1984 году они получили общую Нобелевскую премию (а также Нильс Ерне, еще один ранний исследователь в этой области). Некоторые премии достались только Мильштейну – в конце концов, именно в его лаборатории была проделана основная работа, – и в прессе поднимались вопросы о том, чтобы все лавры достались ему. Но два друга не клюнули на эту приманку. Каждый из них вспоминал, как они придумывали идеи, а затем убеждали другого попробовать. Они оба внесли важный вклад в развитие проекта. Так или иначе, они оба понимали, что все возникло благодаря их дружбе, и ценили эту дружбу больше, чем единоличные научные заслуги. «Я бы не задумался над этой проблемой ни в какой другой лаборатории, кроме лаборатории Сезара Мильштейна, и никто, кроме него, не побудил бы меня провести этот эксперимент», – сказал Кёлер. Мильштейн, когда его спросили, ответил комплиментом на комплимент. Когда репортеры спрашивали их, желая разжечь полемику, они повторяли вариации одного и того же основного сообщения: это было совместное открытие, сделанное двумя друзьями, и точка.

В течение трех лет после публикации первой статьи оба мужчины продолжали работать над своим открытием: Мильштейн в Кембридже, а Кёлер на своей следующей должности в Базельском институте иммунологии в Швейцарии. Это открытие вызывало большой интерес, так как все больше и больше иммунологов узнавали, что можно производить бесконечное количество целевых антител.

Когда кто-нибудь спрашивал, Мильштейн с радостью делился своими методами, идеями и даже клетками гибридомы. Это был старый способ заниматься наукой: когда другой ученый проявляет интерес к продолжению ваших исследований, вы помогаете ему.

Только в 1978 году кто-то понял, что на этом можно заработать большие деньги. В тот год исследователи из Вистаровского института в Филадельфии, одной из лабораторий, попросившей у Мильштейна клетки, начали оформлять патенты на созданные ими моноклональные антитела, направленные против вирусов и раковых опухолей. Их антитела были получены благодаря клеткам и идеям Мильштейна и Кёлера. Но они не стеснялись патентовать свои собственные вариации – точно так же, как это делают фармацевтические компании, когда берут лекарство другой компании, немного подправляют его и патентуют новую молекулу.

Мильштейн был ошеломлен. Он не задумывался о патенте. Перед тем как они с Кёлером опубликовали свою первую работу о гибридомах, Мильштейн из вежливости к сильным мира сего в своем институте, Кембридже, написал записку, чтобы сообщить чиновнику: они нашли что-то, что может заслуживать патентования. Но когда после некоторого ожидания ответа не последовало, они пошли дальше и опубликовали исследование, – а в Британии это означало, что они теряют бо́льшую часть прав на патент. После публикации статьи Мильштейна и Кёлера прошел год, прежде чем представители британского правительства ответили на открытие в письме, которое было столь же невежественным, сколь и запоздалым: «Нам, конечно, трудно определить какие-либо непосредственные практические применения, которые можно было бы использовать в коммерческом отношении», – говорилось в письме.

Затем были поданы патенты Вистаровского института, и все поняли, что была допущена очень дорогая ошибка. У этих клеток действительно были коммерческие возможности. Патенты Вистаровского института стали началом моноклональной золотой лихорадки. И британцам предстояло остаться в стороне. То, что стало известно в Великобритании как «патентная катастрофа», даже привлекло внимание самой Маргарет Тэтчер, «железной леди». Тэтчер, получившая в Оксфорде диплом по химии, прежде чем заняться политикой, была возмущена наглостью американцев из Вистаровского института, наживающихся на британских открытиях. Это слишком напоминало историю с пенициллином, когда Флеминг в 1920-х годах открыл антибиотик в своей лондонской лаборатории, но не смог очистить его в большом количестве, поэтому не стал заниматься этим вопросом. Американцы придумали, как его массово производить и хранить, затем запатентовали эти методы и получили прибыль. Теперь все это повторялось. Это было похоже на дурной сон, который видишь снова и снова: британское открытие, сделанное в британской лаборатории при поддержке британских исследовательских фондов, не приносило ровно никаких денег. Начались расследования. Политика была пересмотрена.

Ученых предостерегали от беспечного обмена своими идеями, прежде чем открытия пройдут по надлежащим каналам и будут обеспечены патентные права, если это возможно.