Язык милосердия. Воспоминания медсестры

По соседству находится длинное узкое помещение для хранения лекарств. В каждом ящике высотой почти в человеческий рост лежат упаковки различных медикаментов: их запас ежедневно проверяет фармацевт, который заходит в каждое отделение, держа в руках планшет с перечнем лекарств. В дальнем конце комнаты, рядом с раковиной, которую мы используем, чтобы набирать в шприцы препараты для внутривенного или, иногда, интратекального введения (такие препараты вводятся напрямую в спинномозговую жидкость, в результате чего лекарству не нужно преодолевать гематоэнцефалический барьер), стоит стопка прозрачных пластиковых подносов.

Мы останавливаемся напротив сестринского поста, около палаты послеоперационного ухода, где стоят четыре койки. Каждая медсестра ухаживает за двумя детьми, и, хотя эта палата не относится к отделению интенсивной терапии, время от времени анестезиологи привозят детей именно сюда, даже если им требуется вентиляция легких, полагая, что благодаря особым навыкам персонала нейрохирургии пациенты здесь получат более эффективный уход, чем в интенсивной терапии. Я пока еще младшая медсестра, но уже отдаю себе отчет в том, насколько ужасающим это место кажется недавно получившей квалификацию медсестре. Я смотрю на список пациентов, написанный на белой маркерной доске, и стараюсь не паниковать, думая о том, какими заболеваниями должны страдать эти дети, чтобы их направили в отделение нейрохирургии, куда поступают пациенты с момента рождения и до 18 лет: фармакорезистентная эпилепсия, гидроцефалия, различные опухоли головного мозга, повреждения спинного мозга, аневризма, инсульт, нейрофиброматоз, синдром фиксированного спинного мозга. Здесь очень трудно сохранять присутствие духа.

Раздраженная и сухая кожа у меня на руках стала шелушиться оттого, что я их постоянно мою и протираю спиртовым гелем, отчищаю койки спиртовыми салфетками и дезинфицирующим средством. Из-за природы хирургического вмешательства, которому подвергаются дети, лежащие в «палате тыковок», инфекция, которой они заражаются чаще всего, – это менингит. Мне уже поручали участвовать в проведении люмбальной пункции, чтобы взять у ребенка анализ для диагностики этого заболевания. При этом пациента укладывают на бок в позу эмбриона и заставляют его лежать абсолютно неподвижно, пока врач вводит большую иглу прямо в его позвоночный канал и берет образец спинномозговой жидкости, чтобы проверить ее на маркеры, свидетельствующие о заражении, и измерить ликворное давление. Задача врача в данном случае заключается в том, чтобы продемонстрировать чрезвычайно точные технические навыки. Задача медсестры не так четко определена. Заставить ребенка, иногда совсем маленького, лежать спокойно и совершенно неподвижно, свернувшись калачиком во время болезненной процедуры, не так просто, а любое, самое крошечное движение может оказаться опасным. Все зависит от того, что медсестре известно о конкретном ребенке.

Двухлетнему Ахмеду нравится Дональд Дак, поэтому полезной оказывается способность имитировать голос Дональда Дака и умение правильно рассказать историю – самую интригующую часть следует оставить на потом и преподнести в тот самый момент, когда необходимо будет полностью завладеть вниманием Ахмеда и отвлечь от того, что делается у него за спиной. Еще есть Шарлини, ей одиннадцать лет, и у нее тяжелые неврологические нарушения, из-за которых ее тело внезапно и беспричинно дергается. Я провожу несколько дней с ее семьей, и ее мама рассказывает мне, что Шарлини может лежать совершенно неподвижно, когда играют вступительные аккорды песни Принса Little Red Corvette. Перед началом процедуры, пока врач моет и обрабатывает руки, я нахожу CD‐проигрыватель, ставлю диск на паузу на этом конкретном моменте и кладу большой палец на кнопку воспроизведения, убедившись, что громкость отрегулирована.

Анна сохраняет спокойствие на протяжении всей процедуры. Бывают моменты – своеобразное затишье перед бурей, – когда ребенка готовят к операции, и я в очередной раз намываю все мыльной водой и протираю спиртовыми салфетками. Проверяю подачу кислорода, отсос, мониторы, убеждаюсь, что мешок Амбу и орофарингеальные воздуховоды находятся под рукой, и тихонько молюсь, чтобы Джозеф не перестал дышать после операции.

– Иди выпей чаю с тостом, – говорит Анна. – Все нормально, я побуду здесь.

Я захожу в нашу кухоньку, где стоит бак для кипячения воды, который мы включаем каждое утро, чтобы кипяток всегда был наготове, и не приходилось ждать, пока закипит чайник, посудомоечная машина, гигантская банка кофе Nescafé и иногда пакет свежего молока в холодильнике. Есть еще тостер, хотя говорят, что его скоро уберут, потому что пожарным приходится приезжать каждый раз, когда из-за подгоревшего тоста срабатывает сигнализация.

Пока я наливаю себе кофе, на кухню заходит уборщица по имени Бола. Это радостная яркая женщина, лицо которой неизменно светится улыбкой.

– Кристи, сегодня твой второй день. Каково это – работать квалифицированной медсестрой?

– Страшно, – улыбаюсь я в ответ.