Языки современной поэзии

У Кибирова трагедия представлена как более серьезная: корнета зарежет дружок соблазнительницы, вернувшийся из острога. Чужому, какими бы благими ни были его намерения, нет места в замкнутой системе крестьянского уклада жизни. Сначала повторив слово некрасовского текста подбоченясь,далее ту же позу Кибиров называет иначе: не на крестьянском, а на дворянском языке: Что ты фертом стоишь, наблюдая…Через строку появляется слово, прямо указывающее на внеположенность наблюдателя: этнография.А наблюдает корнет пляску, свист, каблуков перестук— как Лермонтов: И в праздник, вечером росистым, / Смотреть до полночи готов / На пляску с топаньем и свистом / Под говор пьяных мужичков(«Родина» [379]). Это стихотворение Лермонтова начинается строкой Люблю отчизну я, но странною любовью.Кибировский акцент на том, что наблюдатель праздника — человек на нем посторонний, побуждает видеть в слове странноюэтимологическое значение ‘со стороны’. Кстати, Лермонтов был корнетом лейб-гусарского полка.

Адресат предостережений Кибирова наделяется свойствами, противоположными адресату Некрасова: в стихотворении «Тройка» девушка бежит торопливо, а в «Историческом романсе» корнет стоит фертом (у Некрасова проезжий корнет мчался на тройке). Некрасов говорит девушке: Сквозь румянец щеки твоей смуглой / Пробивается тонкий пушок,а Кибиров корнету: …пригубивши безусой губой.

Слова перемещаются от Некрасова к Кибирову, проявляя свои словообразовательные, фразеологические, омонимические возможности.

При изменении ситуации, обозначенной первыми строфами двух текстов, меняется смысловое наполнение слова жадно:у Некрасова это слово изображает мечту, а у Кибирова похоть. У Некрасова жадно —традиционно-поэтическая метафора, а у Кибирова — общеязыковая и порицающая.

Кибиров, сначала воспроизводя некрасовское деепричастие подбоченясь,потом говорит: как бы боком не вышла такая / этнография, милый барчук.

Слово чара,обозначающее у Некрасова соблазн (Взгляд один чернобровой дикарки, / Полный чар, зажигающих кровь),переходит в текст Кибирова косвенно, к тому же омонимом (как ‘чарка’) [380]: оно порождает такие детали ситуации: самогонку под всхлипы тальянки; приворотное мутное зелье; Эта водка сожжет тебе глотку, Где Моэта шипучий бокал? [381]В данном случае существенно, что ряд спиртных напитков начинается с отсылки к Есенину, у которого чары‘волшебство’ названы в одной строфе с тальянкой, причем этими чарами можно метафорически напоить: Заглуши в душе тоску тальянки, / Напои дыханьем свежих чар, / Чтобы я о дальней северянке / Не вздыхал, не думал, не скучал(«Никогда я не был на Босфоре…» [382]).

Что бы корнет ни пил (по влечению к народу или по совету Кибирова), в чары не наливали: чара, чарка— это стилевые, условно-поэтические слова, типичные для романсов, как и метафора напоить чарами— ‘очаровать’. Именно условность поэтического словоупотребления позволяет объединить в сознании волшебство с посудой.

Мамзели, цыганки, белянка веселая(ср.: вдалеке от веселых подруг), актерки— это воплощения той другой,к которой мчится корнет молодойв стихотворении Некрасова. Постоянный эпитет молодой,ничего не выражающий, кроме верности традиции (корнеты были только молодыми), из последней строфы Некрасова переходит в первую строфу Кибирова — в клише, с той же инверсией существительного и прилагательного.

Корнет не знает Есенина, Ахматову [383], Блока, Галича, Окуджаву.

А между тем в «Исторический романс» попали многие образы, детали, слова из произведений этих авторов, особенно в большом количестве — из стихотворения Блока «Россия» [384]: