Языки современной поэзии

Обратим внимание на то, что слово симулякр (обозначающее фикцию — «копию без оригинала») очень естественно принимает на себя роль инвективы: оно и этимологически родственно, и подобно (как фонетически, так и семантически) знакомому бранному слову симулянт (которое раньше тоже было термином). То звуковое различие, которое есть между словами симулянт — симулякр, придает структуралистскому термину более грозный облик.

Примечательно, что контекст слова — набор прописных истин (то есть банальностей) и предложение выпить и спеть. Речь идет о том, что банальные слова и банальное поведение предстают и неким подобием жизни (что соотносится с понятием симулякра), но они и спасительны. Не случайно в этом тексте речь увязает в повторах: О нем я то бишь? Да о том же самом, / О самом том же, ни о чем ином!

При том, что лиричность поэтических текстов Кибирова очевидна, Кибиров чаще всего очень неодобрительно, а иногда даже и зло смотрит на себя чужими глазами:

Это фиксация,а не страсть роковая.Это фрустрация,а не смерть никакая.И не песнь лебединая это,а сублимация.Страх пресловутой кастрации…Я понимаю…Ну-с, давай, диагност!Это, в сущности, тост.Так махнём же по первой, не чокаясь.(«Психотерапия»[403])

Здесь примечательно то, что терминам фрейдизма, не способным сочувственно обозначить состояние влюбленности, предлагается сомнительная альтернатива: это состояние адекватно не могут передать и такие штампы романтизма, как страсть роковая и песнь лебединая (к тому же представленные с традиционно-поэтической инверсией, что является синтаксическим клише).

Поэтому термины принимают и такую грамматическую форму, которая, с одной стороны, свидетельствует об их перемещении из языка науки в разговорно-простонародный язык, а с другой стороны, говорит о том, что современный человек готов говорить о своих чувствах отчужденно:

Сублимируючи похоть,Редуцируючи страх,Я приветствую эпохуВ резвоскачущих стихах.(«Незнайка в Солнечном Городе»[404]);

Сублимируючи столько,охренеть недолго.Шаг один от платонизмак пансексуализму!(«Sfiga»[405])

Хорошо отрефлектированный запрет на прямое лирическое высказывание, характерный для литературы конца XX века, говорение как бы не от себя, приводит к неупотреблению местоимения «я» даже в контексте признания в любви:

Ах, Наталья, idol mio,истукан и идол!..Горько плачет супер-эго,голосит либидо!Говорит мое либидотвоему либидо:«До каких же пор, скажите,мне терпеть обиды?»(«Ах, Наталья, idol mio…»[406])

Ироническая тональность текста усиливается тем, что маркером отстраненности становится не только сам термин либидо, но и средний род этого термина. Средний род в тексте задан уже словом идол, так как в терминологии Фрейда Ид — Эго — Супер-Эго слово Ид означает ‘бессознательное’ и в русских переводах часто обозначается словом Оно. Автор как бы снимает с себя ответственность за свои чувства, но при этом он воспроизводит традиционный образ любви как стихийной силы. В этих стихах термин либидо, вошедший в массовое сознание и созвучный слову лебедь — со всей символикой соответствующего образа в фольклорной лирике, — напоминает о сочетании лебединая песня, тем более что в стихотворении либидо голосит.

В стихах Тимура Кибирова далеко не только термины отсылают к теориям, провоцирующим на то, чтобы человек воспринимал свою личность, свои чувства и намерения в постмодернистских конвенциях.

В литературной среде широко известны слова Умберто Эко о невозможности прямого лирического высказывания в постмодернизме: