Языковые основы русской ментальности

Термин ментальность использовался в форме множественного числа в социальной истории в 60-х годах XX в. французскими историками группы «Анналов»: «Ментальности (mentalites) — термин, которым “новая историческая наука”, наиболее влиятельное направление современной зарубежной историографии, обозначает главный предмет своего анализа: социально-психологические установки, автоматизмы и привычки сознания, способы видения мира, представления людей, принадлежащих к той или иной социально-культурной общности. В то время как всякого рода теории, доктрины и идеологические конструкции организованы в законченные и продуманные системы, ментальности диффузны, разлиты в культуре и обыденном сознании. По большей части они не осознаются самими людьми, обладающими этим видением мира, проявляясь в их поведении и высказываниях как бы помимо их намерений и воли. Ментальности выражают не столько индивидуальные установки личности, сколько внеличную сторону общественного сознания, будучи имплицированы в языке и других знаковых системах, в обычаях, традициях и верованиях» (Гуревич 1989: 75). Изучение ментальности развивалось под влиянием этнологии, социологии, психологии, истории искусства и литературы, лингвистики, семиотики вплоть до биологии и экологии. Отметим междисциплинарный подход в исследовании этого вопроса, который побуждает некоторых ученых говорить о необходимости разработки антропологически ориентированной науки о человеке, о лингвистической антропологии и концептологии.

В социальной истории интерес к изучению ментальности укрепился в связи с перемещением центра тяжести в исследованиях по вертикали: «сверху вниз» — от истории государств, «героев», правителей, государственных деятелей, мыслителей к истории быта — повседневной жизни разных социальных слоев и групп, рядовых людей, общества в целом. Идеология — основной вопрос истории оказался слишком узким: это достояние культурной или правящей элиты доходило до сознания простолюдинов, масс в трансформированном виде, и необходимо было знать духовную, психологическую почву, на которую пытаются налагать идеологию. Это привело к тому, что у исследователей появились дополнительные вопросы: каковы были воззрения народа, чувства и мысли людей, не принадлежавших к элите, каковы их верования, причины их поступков, что представлял собой мир, если смотреть на него из дворца вельможи, из мастерской ремесленника или из крестьянской хижины?

К осознанию необходимости анализа ментальности первыми обратились ведущие аграрные историки: их заинтересовали эмоции и представления крестьян, и они обратили внимание на особенности их поведения. Образцом нового подхода к изучению жизни трудящихся масс может служить исследование Э. Ле Руа Ладюри «Монтайю» (1975). Он писал о манихейской ереси катаров, параллельно ему удалось выявить ценные данные о семейной и производственной структуре деревни, о народной магии и верованиях, об отношении крестьян к труду и собственности, к времени, смерти и загробному миру, к детству, женщине, любви, браку и сексу. Он смог восстановить целостную картину хозяйственной деятельности, психологии, религиозности, обихода, традиций простого народа в ту эпоху, когда он не имел самостоятельного доступа к письменности, вследствие чего оставался «немотствующим большинством» средневекового общества. Историк-медиевист в архивных источниках, в которых запечатлены высказывания этих людей, отыскал ответы на вопросы, задаваемые этнографами, работающими «в полевых условиях», членам изучаемого племени. Так историко-этнографический подход дал возможность осветить почти вовсе неизведанные ранее пласты исторической жизни. Этот же — историко-этнографический — подход в изучении языковой ментальности — ведущий прием концептуальных исследований на современном этапе.