Идеально другие. Художники о шестидесятых

Люди просто не очень добросовестно проверяют материал, так же как кого угодно запихнули в обойму Сретенского бульвара. Несколько раз Кабакова засунули в Манеж, а он там никогда в жизни не участвовал. Самое странное для меня то, что многие пишут, имея возможность снять трубку, позвонить, спросить у живущих ныне участников событий. Никто никогда этого не делает. Когда Алпатова делала «Другое искусство», почему она не позвонила, не спросила лично обо всем, что касается меня? Почему с каких-то слов она описывает мою биографию, вписывая туда вещи, которых никогда не было, и, наоборот, выкидывая самые важные для моей художественной биографии вещи. У кого она берет такую информацию, непонятно. Но это, конечно, непрофессионализм. Ведь, когда она это делала, почти все были живы. Подборка воспоминаний к 40-летию Манежа в журнале «Искусство» повергла меня в состояние, которое не могу описать словами. Главные воспоминания — Молевой, жены Белютина, где она пишет, что сопровождала Хрущева в свите, что Янкилевский и Соболев, согласно новейшей западной моде, разложили работы на полу, а Хрущев раскидывал их ногами. Значит, она там просто не была, потому что вещи висели, на полу ничего не лежало, существуют фото и киносъемка. Четыре гэбэшника снимали, потом это было в ТАСС.

История искусств не завершена, борьба за звания идет до сих пор!

В этом очень активно участвуют сами художники. Все мифологии, биографии, придуманные события жизни. Очень наглядный пример — история с Манежем. Потому что все, что я читал по этому поводу со слов участников, включая Неизвестного, — мифология. Как работы, лежавшие на полу. Я-то был свидетелем и помню, что было на самом деле. Но любое событие уже через долю секунды становится мифологией. Когда четыре или пять свидетелей описывают одно и то же, правдой становится сумма описаний. Объем этих взглядов на события и есть правда. Здесь не получается и этого. Нет объема события. Просто бесконечное перетягивание одеяла. Я писал об этом несколько раз, но ни один из тех, кто вспоминает Манеж, не помнит фразы Хрущева. Не обратили внимания. Я понимаю, что у каждого есть концентрация на чем-то. Но почему запомнили и бесконечно цитируют «Пидарасы и абстракцисты», хотя он так не говорил, говорил «педерасты». Вся мыльная опера, бесконечные пляски вокруг этого события, как он ругался и как неправильно произносил слова. Но действительно драматически напряженным, кульминацией события, было его высказывание: «Что касается искусства, я — сталинист». Он это сказал в ответ на вопрос о том, что «как же так, вы начали процесс десталинизации, а в искусстве выступаете против нас!». Ни Неизвестный, ни Жутовский, ни один участник не помнит этого высказывания. Эта фраза стала для меня центральной, я ее запомнил. Так же как и «Все иностранцы — наши враги».

Потом была встреча Хрущева с интеллигенцией на даче на Ленинских горах.

Туда я не пошел. Они хотели, чтобы я опять привез свои вещи, но я уже все понял. То, что он сказал, было для меня таким шоком, что я отказался участвовать. А Эрнст повез свои вещи, которые стояли на обеденном столе, за которым сидели Суслов и прочие. О чем можно говорить! Но он хотел участвовать в этой тусовке. Прежде всего, он скульптор, имеющий официальные заказы, — как и Белютин, он пытался спасти их. Я-то был независимый человек — я делал обложки в издательство «Знание» за 30 рублей, и все. То, что я делал как живопись, никак не было связано с реальной жизнью. А для них это была реальная жизнь.

Но ведь это известная теория о том, что власть можно приручить, образовав ее, вправив мозги. Так действовал Неизвестный.