Идеально другие. Художники о шестидесятых

Белютин занимался другим. У него были замечательные уроки композиции. Скажем, он предлагал нарисовать три рамки. И в каждой провести только одну линию, линию горизонта. В одной рамке — горизонт утром, в другой — днем, а в третьей — вечером. Как отличается эмоционально линия горизонта: утром, вечером и днем. Узкий горизонт, высокий горизонт. Вот такие были уроки композиции. Понятно, что речь шла о выразительности. То же относилось к цвету. Он ставил натюрморт и говорил: «Сделайте это в другой гамме». То есть то, что в натюрморте является самым ярким. Выбирайте любой цвет. Но к этому цвету все остальные должны быть построены таким образом, чтобы они соответствовали тем отношениям, которые существуют. Ты должен был абсолютно трансформировать весь цветовой ряд. И ты начинал работать цветом, цвет для тебя приобретал значение выразительности языка. Эти упражнения мне очень помогли структурно, потому что они мне показали язык, которым можно пользоваться не для изображения, а для выражения. И вот с этого момента я стал развиваться самостоятельно. Было всего 11 занятий за весь год — он часто болел. Но мне этого было достаточно. Начиная с первого курса я уже стал делать свои вещи и к концу института сделал уже «Атомную станцию», «Триптих № 1» и «Триптих № 2». Формально я учился в институте, а на самом деле двигался самостоятельно, уже почти найдя свой язык. И в 1962 году в Манеже я показал вещи, которые до сих пор считаю одними из самых важных.

На ретроспективной выставке студии Белютина в 91-м году в Манеже были представлены его огромные абстракции, датированные 44-м годом. Если учесть, что в том же году нарисовал свою последнюю абстракцию Родченко, возникала преемственность. Но в 50-х современным искусством были импрессионисты, разрушенная связь с 20-ми годами только начала восстанавливаться.

Я никогда в жизни не видел ранних абстрактных вещей Белютина. Когда я бывал у него дома, у него висели вещи а-ля Фальк. Он всегда говорил о том, что он — ученик Фалька. Дома я у него видел очень неплохие серо-голубовато-зеленые фигуративные вещи. Там были какие-то персонажи — флейтисты, еще кто-то. И это были вещи послевоенные, потому что в войну он был в армии. По его словам, он был экспертом по искусству и занимался тем, что искал и вывозил Дрезденскую галерею. Мне кажется, что даже «Похороны Ленина» — та вещь, что сейчас выставлена в Третьяковке и подписана 62-м годом, поздняя. Не могу это точно утверждать, я не криминалист, но это очень может быть. Вообще, в его биографии много всяких фантасмогорий.

Белютин — личность загадочная, как и его коллекция; большинство мемуаристов, тот же Брусиловский, пишут о некой претензии на тайное знание, закончившейся ничем. Участники белютинской студии почти не реализовались как художники.