Идеально другие. Художники о шестидесятых

Семья Смирновых была замечательная. Дедушка их — известный математик Смирнов. Он приезжал в Прилуки, жил там летом, но мы с ним особо не общались, он был уже старый. Люда, их мать, у нас работала в училище секретарем, как и ее сестра Нина. Они были очень сильные, способные, разумные девчонки. Мать их умерла, они остались с отцом, потом отца посадили по доносу человека, который хотел отнять квартиру. Она рассказывала, как они шли за ним и говорили: «Ах ты гад, какая сволочь». «Сволочь» было любимое слово Люды. Люда кричала «Сволочь!», как Ванька что-то натворит — назвали их как братьев Карамазовых. Три парня что-нибудь нахулиганят, она выходила и кричала «Сволочь!». Такой цирк был. Прелестная женщина была и очень сильная. Были еще брат, сестра, немножко с придурью. Коля, муж Люды, был композитором — работал инженером, а писал музыку. Все они очень дружили, хотя были случаи, когда Люда их била по башке, когда они глупости делали, страшно становилось. Ванька, Митин брат, способный мальчишка, всегда приходил с гитарой, хотел быть запанибрата и звал меня на «ты». Я его всегда его просила играть Баха. Тогда он еще не был виртуозом, но был очень способный. Носил длинные волосы, блондин, очень симпатичный, потом женился, нарожал детей. А Леша был скромный, окончил университет и стал инженером. Митька окончил Педагогический институт, но пошел в священники. Митя Смирнов хулиган был! Я и сейчас его не могу звать отец Димитрий — мы все его дразнили: «Митька помирает, ухи просит!»

В «Чапаеве» был брат белого офицера, который заболел, а он в плену у красных. Просит отпустить его, потому что ему рыбу надо половить для Митьки, и он говорит: «Митька помирает, ухи просит!» А его не отпускают. И когда отец Димитрий был маленький, мы его звали так все время. Но как-то неудобно получается сейчас его звать Митей, вроде как священник! И когда он пришел в Третьяковку на выставку лианозовцев, я к нему бросилась: «Митька помирает, ухи просит!» Потом я поняла, что он изменился, быть священником — некоторый договор. Он сам занимался искусством, живописью, и был один момент, когда я хотела отдать ему все свои картины. У меня была идея небольшого музея, картин накопилось очень много, а он имел несколько помещений. Я даже целый список составила у нотариуса того, что собираюсь им отдать, но ничего не получилось, как и с мастерской. Все же я совершенно не их человек, даже после перестройки.

Наше блаженство продолжалось 12 лет, которые прошли как сон, как один день. Но потом все распалось, каждый пошел своей дорогой. Мы разошлись с Володей, все перестали ездить в деревню. Но я туда ездила еще лет пять. Когда мы с Володей разошлись, я снимала у Фроки Ермиловой-Платовой. Когда Федор Федорович Платов умер, Фрока сдала мне наверху Федину мастерскую. И я приезжала в Прилуки и жила у Фроки наверху. Два года я ездила на Кавказ, в Гурзуф. Замечательно красивое место. Я снимала у русских, не у нацменов. Один армянин, Костя, влюбился в мою племянницу Риту — она полу армянка, и он армянин, симпатичный парень. На следующий год моей хозяйкой была бывшая горничная у какого-то генерала, жившего там в своем доме до революции. Замечательная женщина, необыкновенная умница, прозорливая, некоторые вещи знала заранее. Когда она рассказывала, указывала пальцем, я чувствовала в ней большую силу. Мне вообще везло на людей — на днях встретилась в поезде с певицей, разговорилась и как будто знала ее всю жизнь. Сейчас люди общаются по-другому — думают, что говорить, а что нет.

Разрыв

Лида, почему вы разошлись с Володей? Он очень переживал и сильно пил.

Я не собиралась расходиться с Володей. Это была его инициатива, он подходил к этому. У нас с ним были сложные отношения — двум художникам нелегко вместе. Но стержень был очень крепкий, все связано было с искусством, а не с какими-то заработками. Я его не осуждаю, но думаю, что было какое-то вмешательство извне, чтобы разогнать нас всех из Прилук. Из Прилук был его отец, Николай Петрович, которого я знала еще в юности. Я иногда говорила такие вещи, что его родственники, мужья его теток, боялись. Ведь я там была главный поводырь. Там был Оскар, была Валя, были Глезер, Лев, его жена Галя и вся детвора — и Сашка Кропивницкий, и Катька Кропивницкая, Галина дочка, Игорь — все. Потом мы вместе уехали в Москву. Когда мы приехали, Володя демонстративно ушел. Я со своей стороны никаких поползновений не делала — Володя категорически ушел из дома. Это была осень 67-го года. Все, что произошло, я поняла через 37 лет, живя одна. Я не переживала абсолютно то, что мы разошлись, я была полна своим искусством, и мне надо было идти дальше своей дорогой. Галя Махрова пишет: «Лида влюбилась, оставила Володю». Так все считали, но это просто уму непостижимо! А кто это сказал ей, откуда она это взяла? Просто берет и пишет, и так про всех.