Иеромонарх революции Феликс Дзержинский

Внутренние ресурсы страны огромны, но быстро ввести их в действие пока не удаётся. Феликс понимал сторонников активного использования внешних займов, но был противником упования на них в качестве основной базы развития. Так можно ведь, ещё не получив и шиллинга, попасть в плен английской короне, в унизительную кабалу, которая может привести к обратному – снижению темпов индустриализации и модернизации собственного народного хозяйства. На самом деле чем больше расчёт на себя, тем больше гарантии тех же займов, лучше условия их предоставления.

Много самой разнообразной информации приходилось держать в голове.

И при этом откровенно бесил Феликса «отчетный, справочный, бухгалтерский, статистический, контрольный потоп. Доклады, доклады. Отчеты, отчеты. Цифры, таблицы, бесконечный ряд цифр. А людей, знающих дело, нет. Нет при этой системе времени изучить вопрос. Знают дело не люди, а справки, доклады. Пишутся горы бумаг, читать их некому и нет физической возможности».

Он призывал всех лично, как и он, погружаться в детали, а не выяснять что-то через пуды отчетов и справок. Хотя ему и самому приходится писать множество записок по самым разным вопросам. Но деловых, кратких и четких. При этом для скорости нередко пользуясь теми бланками, которые просто под рукой. И ни в ОГПУ, ни в ВСНХ, ни в ЦК, ни на предприятиях уже не удивляются, что под шапкой политуправления идет текст о народном хозяйстве, а над директивой органам правопорядка стоят буквы «ВСНХ». Главное – подпись «Дзержинский».

Сидевшие на заседаниях Совнаркома тоже нередко обменивались записками. А иногда и рисунками. Особым мастером шаржей слыл Бухарин. Он не раз изображал и Феликса. Но в один из дней Дзержинский получил своё изображение на фоне меча с надписью: «Ф. Дзержинский – меч пролетарской революции». Рисунок был не в обычной бухаринской манере. Дзержинский тут же рядом дорисовал трех человечков, держащих напильник, и подписал: «А это Бухарин, Калинин и Сокольников, подтачивающие».

Нарком финансов Сокольников был частым оппонентом Дзержинского, однако Феликс встал на его защиту, направив в ответ на грубый выпад «Экономической газеты» своё письмо, в котором призвал отличать резкость от грубости. Причем сослался на эпиграмму Пушкина:

Нельзя писать: такой-то де старик,Козел в очках, плюгавый клеветник,И зол, и подл: все это будет личность.

Но можете печатать, например,Что господин парнасский старовер(В своих статьях) бессмыслицы оратор,Отменно вял, отменно скучноват,

Тяжеловат и даже глуповат;Тут не лицо, а только литератор.

На второй день Всероссийского съезда Советов из ОГПУ переслали пакет с письмом Бориса Савинкова:

«Гражданин Дзержинский, я знаю, что Вы очень занятой человек. Но я всё-таки Вас прошу уделить мне несколько минут внимания.

«Меч разящий пролетарской диктатуры, или Дзержинчик на страже революции». Карикатура с пометой Ф. Э. Дзержинского.

30 июня 1925 г. [РГАСПИ]

Когда меня арестовали, я был уверен, что может быть только два исхода. Первый, почти несомненный, – меня поставят к стенке; второй – мне поверят и, поверив, дадут работу. Третий исход, т. е. тюремное заключение, казался мне исключением: преступления, которые я совершил, не могут караться тюрьмой, «исправлять» же меня не нужно, – меня исправила жизнь. Так и был поставлен вопрос в беседах с гр. Менжинским, Артузовым и Пилляром: либо расстреливайте, либо дайте возможность работать. Я был против вас, теперь я с вами; быть серединка на половинку, ни за, ни против, т. е. сидеть в тюрьме или сделаться обывателем, я не могу.

Мне сказали, что мне верят, что я вскоре буду помилован, что мне дадут возможность работать. Я ждал помилования в ноябре, потом в январе, потом в феврале, потом в апреле. Теперь я узнал, что надо ждать до партийного съезда: т. е. до декабря – января… Позвольте быть совершенно откровенным. Я мало верю в эти слова. Разве, например, съезд Советов недостаточно авторитетен, чтобы решить мою участь? Зачем же отсрочка до партийного съезда? Вероятно, отсрочка эта только предлог…

Итак, вопреки всем беседам и всякому вероятию третий исход оказался возможным. Я сижу и буду сидеть в тюрьме, – сидеть, когда в искренности моей вряд ли остаётся сомнение и когда я хочу одного: эту искренность доказать на деле. Я не знаю, какой в этом смысл. Я не знаю, кому от этого может быть польза. Я помню наш разговор в августе месяце. Вы были правы: недостаточно разочароваться в белых или зелёных, надо ещё понять и оценить красных. С тех пор прошло немало времени. Я многое передумал в тюрьме и – мне не стыдно сказать – многому научился.