Игра в прятки

При росте в пять футов и восемь дюймов я считаюсь довольно-таки высокой женщиной, и Барри потом уверял, что выглядела я в тот вечер «потрясающе», однако у меня было такое чувство, что я снова превратилась в неуклюжую, неловкую девочку-подростка. Единственное, в чем я была уверена, так это в волосах, длинных, роскошных волосах, каскадом падающих на спину.

Я взяла в руки блестящий серебристый микрофон и заговорила:

— Я жила в Вест-Пойнте, возле Военной академии. Была домохозяйкой и матерью. Меня называли миссис Брэдфорд. Помню, мне нравилось сидеть на чердаке. И еще там жила белка по кличке Смуч. До рождения моей дочери, Дженни, белка была моим другом. Мне нравилось сидеть на чердаке, потому что там я чувствовала себя в безопасности. Там я не боялась, что муж придет и ударит меня. Там я начала писать песни.

В голове у меня словно взорвалась бомба. Я ясно увидела Филиппа, я услышала его шаги по лестнице нашего старого дома, его злой голос.

«Ты не спрячешься от меня!»

Руки задрожали.

Я заставила пальцы ударить по клавишам и запела, вкладывая в песню всю душу, все сердце:

Прекрасная хозяйка,Чудесная жена.Вот кем еще совсем

Недавно я была.Я даже полюбила домашние дела.Потом он поднял руку,Потом он поднял руку,Он руку поднял на меня,И я как будто умерла.А ведь была любовь, была.Ее он смог спалить дотла,Она со мною умерла…Хоть я живу, но я мертва.

К чему слова… К чему слова…

Аплодисменты стали громче, а потом — что уж совсем невероятно — еще громче. Зрители притопывали в такт музыке, и шум ощущался как некое физическое присутствие, как некая сила, поднимающаяся со стадиона и возносящая меня на небывалую высоту.

И тогда я поняла, что все эти люди поверили мне. Поверили тому, что я им рассказала.

Никогда в жизни я не испытывала ничего подобного, даже во сне, и, скажу откровенно, будь моя воля, я пела бы бесконечно долго.

Глава 16

Так было. Теперь все иначе.

Мне и в голову не могло прийти, что когда-нибудь я окажусь там, где нахожусь сейчас, в нью-йоркской тюрьме.

Это кажется невероятным, непостижимым. Самый изощренный ум не смог бы представить тот набор обстоятельств, совпадение которых создало сегодняшнюю ситуацию.

Несколько дней назад меня навестила женщина по имени Дебора Грин, одна из лучших и наиболее уважаемых специалистов в области психиатрии.

Подумав, я решила, что вряд ли можно обвинять кого-то в том, что меня сочли сумасшедшей.

Мужеубийца.

Так меня окрестили репортеры.

Черная вдова из Бедфорда.

Доктор Грин ожидала меня в маленькой комнате позади часовни, и это обстоятельство заставило меня улыбнуться.

Мне было приятно узнать, что доктор Грин специализируется не на убийствах, а на делах, связанных с физическим насилием в семье.

Наверное, чтобы снять напряжение, она начала с того, что рассказала о себе, объяснила причины, почему выбрали именно ее, и добавила, что, если я почему-либо буду против, она уйдет. Спокойная, примерно моего возраста, без претензий, доктор Грин умела располагать к себе.

В общем, мне она понравилась. Что касается доверия, то оно ведь не приходит вот так сразу, верно?

— Давайте сделаем так, — сказала я. — Я расскажу вам о себе, расскажу, что знаю. Думаю, нам ни к чему таить друг от друга какие-то секреты.

В комнате была кушетка, однако я предпочла не ложиться, а сесть у стола. Доктор Грин кивнула и улыбнулась. У нее это хорошо получалось — разговаривать с людьми.

Конечно, я совсем не собиралась выкладывать ей все. Был один секрет, который я не хотела выдавать ни ей, ни кому-либо другому.

По иронии судьбы именно то, что я держала при себе, могло сыграть в мою пользу.

— Делайте, как считаете нужным, Мэгги. Хотите облегчить душу — пожалуйста. Избавьтесь от всего этого хлама.

Я рассмеялась.

— Значит, по-вашему, это хлам, да?

Да, мне хотелось облегчить душу, хотелось избавиться от скопившегося там хлама.

Мы беседовали долго, и я рассказала собеседнице обо всем, что жаждали узнать газеты и телевидение и что они не смогли бы вытянуть из меня ни за какие деньги.

Я рассказала ей о том, что меня беспокоило, что злило, чего я стыдилась.

Об отце, бросившем семью в 1965 году. О том, как он ушел однажды утром, как будто оставил не дом, не жену с детьми, а какой-то мотель, в котором переночевал на долгом пути кочевника.

О своем ужасном заикании, которое мучило меня с четырех до тринадцати лет. О том, какой одинокой, беспомощной и никому не нужной чувствовала я себя из-за насмешек сверстников. О том, как я сама, без посторонней помощи, справилась с бедой.

Я рассказала ей о том, как сочиняла песни, чтобы не слышать чужие и враждебные голоса, звучавшие у меня в голове.