Играй победу! Путь Империи

На север же и северо-восток, к Тифлису, Эривани и Баку, постоянно прижимаясь к обочинам тех же кавказских дорог, уступая путь спешащим к фронту войскам, тащились опустевшие арбы и двуколки из-под продовольствия и боеприпасов и устеленные реквизированным у курдских или аджарских крестьян сеном повозки с изувеченными «серыми героями – защитниками веры-царя-отечества». Отчекрыженные культяпки, зловонный гной, еще кровянящие и уже присохшие к ранам повязки, обожженные лица и кровавый чахоточный кашель из простреленных легких: можно ли было узнать в этом паноптикуме недавних «солдатушек – браво-ребятушек», первых парней на селе, бывших щеголеватых «душек-юнкеров»?

И не один десяток раз стягивали фуражки и крестились, проезжая мимо выросших при дороге крестов из узловатых ветвей чинар, нестроевые-обозники:

– Упокой, Господи, души новопреставленных рабов твоих. Имена же ты их веси. И прости грехи их вольные и невольные…

Те же раненые, кому посчастливилось не скончать дни свои на тряской повозке на петляющей среди гор и долин дороге и живыми, хотя и измученными попасть в большой город на излечение, вскоре понимали, что, хотя фронт для них и позади, но мытарства еще не окончены. Существующая система военной медицины оказалась не подготовлена к хлынувшему потоку раненых. Так, например, в Тифлисе, где был, надо сказать, крупнейший склад медикаментов, военный госпиталь, находившийся на окраине – в Навтлуге, – имел всего четыреста коек. Два лазарета: при церкви Архистратига Михаила, относящейся к Тифлисскому военному училищу, и лазарет Красного Креста вообще рассчитаны были на шестьдесят и сорок пациентов соответственно. Разумеется, для раненых господ офицеров всегда находились места в палатах: при необходимости персонал «заставлял потесниться» нижних чинов. Но вот в солдатских палатах с каждым днем становилось все больше народу и все чаще в беседах выздоравливающих звучали опасные слова: еще, может быть, и некрамольные, но уже заставляющие собеседников задуматься. Разговор-то он разговор, дело такое: может и спроста сойти, а может и в непростое дело вылиться…

Так и в палате для выздоравливающих с ранениями конечностей нижних чинов после вечернего обхода табачный дым, слабо вытягивающийся в приоткрытую форточку, окутывал пеленой собеседников.

– Вот ты, Гнат, расскажи, что тебя тогда у той Дели-Бабы из окопа-то понесло под самые чушки [1]? Нога лишняя была или как? Как теперь с раздробленной стопой к своей бабе пойдешь?

– Да как все, так и я. Авось ремеслу какому подучусь, чтоб сидеть больше: портняжить, наприклад аль чоботы тачать. А бабе – ей не нога нужна, а совсем даже другое.

– Нет, ты все ж скажи, чего полез-то? – никак не отвяжется настырный сосед.

– Чего да чего! Надобно было – вот чего!

– Чего ж надобно-то?

– Да сапоги. Мои-то за те версты, что отмахал до Кепри-кеи, а потом обратно до Делибабы вкрай развалились, только голенище и держало, а подошву уж не знаю, где и потерял. Сами знаете, какова там слякотища: не только подошву – штаны стянуть может, – обиженным голосом нудит «добытчик сапог».

– Гха-гха-ха-ха!!! – грохнула хохотом в два десятка прокуренных глоток палата.

– Ну так вот: а намедни того, как мне увечье получить, к нам на замену покойному взводному Остапову нового прислали, подпоручика. Видно, путь с России-то он все больше двуколками проехал, сапоги новенькие, только чуть в грязи забрызганы, ясное дело. Вот как засвистели их благородия «в атаку», так, значится, поднялись мы и побежали вниз, на турку. А он, животная бусурманская, по нам палит, как обычно. Смотрю я, подпоручик-то и свалился в воронку. Неладно свалился: головой да туловом вглыбь, а ноги в сапогах-то этих над воронкою торчат, и уж не дергаются. Тут от пальбы бежать на турку нам стало невмочь, где бежали, там и повалились: лишь бы пули поверх пошли. А бусурман не успокоится никак: начал по склону из мортиров палить, да все с недолетом. Смотрю я, а взрывы все ближе к нам встают, какого-то покойника-бедолагу из прежних павших в воздух подкинуло, да в куски: куда голова, куда руки-ноги… Тут уж я смекаю: надоть за сапогами бечь, потому как разорвет подпоручика покойного – и пропала обувка! Вскочил я, значит, да и побег к той воронке. Упал рядом, хвать за сапог – ан чую: нога-то дергается. Видать, не до конца его благородье скончавшись-то. Что было делать? Хочешь – не хочешь, а пришлось его за ноги из воронки вытягивать. Вытянул, рану на груди прямо поверх шинели фуражкой заткнул да ремнем натуго стянул, чтоб не упала, да и поволок взводного наверх, к траншее-то. Волок-волок, ан турка, пес, меня с мортира осколком в ногу-то и приголубил. Хорошо, ребята наши уже близко были: не дали пропасть, затащили за бруствер.

– Так тебе, брат, за спасение офицера «Георгий» полагается.

– Да какое спасение! Помер тот подпоручик, и фамилию его никто во взводе и не запомнил. Так и похоронили его у штаба полка при сапогах и портупее. Эх, мне бы те сапоги!