Играй победу! Путь Империи

А пока не прозвучал приказ, можно и отдохнуть, благо долгим был путь к сегодняшнему дню. За плечами Казимежа осталось много тягот и опасностей. Остался позади переход через тайный контрабандистский брод на реке, разделившей Польшу на землю славянскую и землю германскую, когда главной заботой Рокоссовского было уберечь от воды потертый «велодог» и затвердевший в камень кусок черствого хлеба с запрятанной запиской-удостоверением от подпольного рабочего комитета варшавских трикотажников. Остались недели блужданий от хутора к хутору, без дорог по лесам в поисках партизан. Осталась драка с полицейским, решившим задержать подозрительно оборванного высокого парня в крайне нетипичной для германских территорий черной сатиновой косоворотке под потертым пиджаком. Осталась радость, когда наконец на лесной просеке его остановил оклик на польском и из-за кустов подошли двое вооруженных в штатском платье, на шапках у которых выделялись бело-красные ленточки и вырезанные из консервных банок, уже успевшие подернуться точками ржавчины орлы без корон. Радостным воспоминанием осталась и встреча с Гжегошем Котовским. Знаменитый в Российской империи атаман, заметки о похождениях и подвигах которого маленькому Казику читал когда-то из газет отец, Ксаверий Юзефович, человек, раздававший отнятое у помещиков и ростовциков беднякам и неоднократно убегавший из тюрьмы и с каторги, и при встрече оправдал ожидания Рокоссовского, давно создавшего мысленный образ благородного разбойника, после очередного побега перебравшегося в начинающую закипать германскую часть Польши и поднявшего знамя не столько национального, под которым выступали повстанцы и Довбор-Мусницкого, и Минкевича, сколько национально-революционного восстания. В известной своими рабочими и повстанческими традициями Силезии Котовскому довольно скоро удалось создать первый партизанский отряд – «Шквадрон Косиньежски».

Одетый в живописную черную куртку-доломан германского гусара, алые галифе, обутый в матово сияющие сапоги со звенящими серебряными монетками шпорами, Котовский на полторы головы возвышался над большинством партизан-«косиньеров». Также отличавшийся почти двухметровым ростом Рокоссовский с первых мгновений почувствовал, что вызвал симпатию у этого богатыря. Когда же Котовский ознакомился с запиской подпольного социалистического комитета с просьбой «принять товарища Казимежа в отряд борцов за нашу вольность и вашу», то совсем подобрел.

– Да, «товарищ Казимеж», это ж надо, куда тебя занесло: из самой Варшавы аж почти до бреславльских земель! Без малого треть Польши протопал – и все, небось, ножками?

– Не все. Верст с двенадцать с хлопами на телегах проехал, – широко улыбнулся в ответ Казик.

– Да, двенадцать верст – это сильно! Я вот, помню, тоже как-то ножками потопал: от Нерчинских рудников до Читы, когда с каторги ушел. А сколько тебе годов? По росту вроде парень, а на лицо – совсем молодой вьюнош. Сознавайся, как на исповеди!

– Ну… Это… Шестнадцать…

– Будет?

– Будет. В декабре точно будет.

– Э, брат, до декабря еще дожить надо. А чтоб дожить, нам как следует подраться придется: вон сколько вокруг немецкого воронья! Ты хоть стрелять-то умеешь?

– Стрелял… Из револьвера. Два раза барабан расстрелял.

– И попал?

– Попал. В сарай.

– Орел! Ну прямо Соколиный Глаз!

– А вы не смейтесь, бо ударю.

– Меня?

– А то кого же!

– А ну-ка, покажи силу, вот кулак мой – разожми!

Несмотря на неплохо развитые в каменотесной мастерской у дяди и на чулочной фабрике руки, разогнуть крепко сжатые в кулак пальцы командира Рокоссовскому не удалось, несмотря на натужное пыхтение в течение пяти минут.

– Ну что, орел, не осилил? А почему? А потому, что гимнастику делать надо каждый день в зной и мороз, в тюрьме и на воле. А кисть руки постоянно упражнять: сжал-разжал кулак, сжал-разжал. Зато потом от твоей сабли германские уланы раздваиваться начнут: ноги в седле, а туловище – на земле. Так-то!

Ну, да ладно. Надо подумать, как к тебя к делу пристроить. Станислав Станиславович! Подойди-ка! – позвал командир одного из чистивших лошадей «косиньеров».

– Вот, знакомьтесь. Это – товарищ Казимеж Рокоссовский, варшавянин. А это – Станислав Пестковский, командир отрядного резерва, где мы учим новоприбывших верховой езде, обращению с оружием и прочим военным азам. Прошу, как говорится, любить и жаловать! А ты, Станислав, прими этого орла под свое крыло, выдай оружие посерьезнее его пятизарядной сморкалки и в первом же немецком имении реквизируй парню коня с седлом и сбруей. Да не забудь – пятую часть цены лошади хозяевам марками выдай, а на остальное расписку. А то знаю я вас!

– Зачем обижаешь, командир…

– Не обижаю, а шутю! Ну, ступайте!

* * *

С тех пор прошло десять дней, а главное – две стычки с германскими солдатами, расквартированными с начала восстания по многим крупным фольваркам немецких поселенцев. Во дворе именно такого фольварка и сидел Казимир, пытаясь втолковать пленному солдату, что никто того расстреливать не намерен. Благо солдат попался из местных и по-польски худо-бедно, но понимал.