Иисус. Все мировые исследования

Иудейский дух ощущается и в том, как Марк рассказывает истории. В отличие от других трех евангелистов, Марк сосредотачивается не на долгих рассуждениях, как Матфей или Иоанн, и не на кратких поучениях, как Лука: он предпочитает действие. Сюжетные истории и притчи он использует так же, как мы видим это в иудейской литературе периода Второго Храма, где действие и притчи также превалируют – как в Первой книге Маккавейской, где рассказывается история возвышения семьи Маккавеев, или в Первой книге Еноха, где в виде притч излагается план Бога[1350]. Взглянем, как сочетаются сюжет и поучение в притче на примере Нафана, противостоявшего Давиду (2 Цар 12:1–14), или в притче о винограднике (Ис 5:1–7). Притча как вызов и повод к размышлению – очень иудейский, если не сказать, исключительно иудейский риторический прием[1351]. Еврейское слово машал относится к целому спектру жанров: от пророчеств Валаама (Чис 23:7) до пространных рассуждений Книги Иова (Иов 27:1; 29:1) или загадок (Иез 17:2), и указывает на богатую традицию изображения реальности через образы. Когда Иисус сравнивает свое присутствие с брачным пиром и женихом (Мк 2:19–20), в этом отражается традиция описывать присутствие Бога как праздник – сравнение, более подробно и эмоционально представленное в истории Осии (Ос 1–3)[1352].

Еще один типично иудейский прием – обращение к Писанию, особенно в сомнительных случаях. Здесь перед нами многочисленные примеры отсылок к иудейской истории и священным книгам: образцом для подражания неожиданно становится Давид (Мк 2:25–26), сотворение субботы для человека отсылает к Книге Бытия (Мк 2:27–28, Быт 2:1–3), рассказ об усмирении моря (Мк 4:35–41) созвучен Пс 106:25–32 (ср.: Пс 88:25). В Евангелии множество галахических споров: Мк 7 о чистоте, Мк 10:2–9 о разводе, Мк 12:18–27 о воскресении, или Мк 12:35–37 о Пс 110:1. Встречаются отсылки ко второй части Десятисловия (Мк 10:19) или к Великой Заповеди (Мк 12:24–27), напоминающие подобные отсылки у пророков. В Евангелии от Марка (Мк 11:17) для описания состояния Храма используются пророческие обличения из Ис 56:7 и Иер 7:11. Мы видим яркие образы засохшей смоковницы (Мк 11:20–25, также Мк 13:28–29), виноградника (Мк 12:1–11), образ опустевшего святилища (Мк 13:14), воспоминание о Пасхе (Мк 14:12–25), отсылку к Пс 109:1 и Дан 7:13–14 (Мк 14:62), или вопль из Пс 21:2 (Мк 15:34). Перед нами автор, избирающий предания, пронизанные духом иудаизма. Он изображает Иисуса наследником великой и древней традиции иудейских пророков. В его изображении мы видим фигуру, по-иудейски думающую, по-иудейски действующую: в ее кругозоре встречаются традиции иудейской премудрости, безжалостные обличения пророков и апокалиптическая надежда на божественный замысел, который рано или поздно принесет праведникам оправдание и блаженство.

Спор о чистоте

Быть может, ни в одном разделе Евангелия от Марка его иудейские корни – и сложное отношение к ним – не проявляются так ясно, как в споре с Иисусом, описанном в Мк 7:1–23. Спор начинается из-за того, что Иисус не выполнил предписания ритуальной чистоты – не вымыл рук перед едой. Когда-то исследователи видели в этом тексте неуклюжую выдумку евангелиста, желавшего изобрести какой-нибудь повод для полемики с иудейской приверженностью букве закона[1353], – но теперь, больше зная об иудейских обычаях, мы видим, что рассказ этот вполне правдоподобен и указывает на давнюю, хорошо известную традицию. То, что такая сцена, вместе с объяснением ее, вообще появилась в Евангелии, ясно говорит о том, что Марк считал необходимым рассказать своей аудитории и о таких действиях Иисуса, которые уже не имели к ней прямого отношения[1354]. Детали, потребовавшие объяснения, также показывают, что читатели Марка были уже в основном язычниками.