Илимская Атлантида. Собрание сочинений

При всем в современно мире невероятном многообразии форм писательского успеха, сохраняются незыблемые, вековые критерии, характеризующие звание «писатель», чье творчество должно обладать не только эстетической новизной или оригинальным сюжетом, но духовно-нравственной ценностью. Тот писатель интересен людям разных эпох, кто может поставить и попытаться ответить на непреходящие вопросы бытия, среди которых вопрос «Что такое любовь?» связан с фундаментальным вопросом о смысле жизни.

В своих книгах Михаил Зарубин смело задает себе и своим героям многие «трудные» вопросы и с помощью личного жизненного опыта, посредством своего литературного дарования находит на них ответы, не боясь показать мучительный, иногда ошибочный путь поиска. «Я попытался рассказать молодым о том, что такое любовь, как ею нужно дорожить, и что делать для того, чтобы она не угасла… Скажу прямо: ничего путного из этой лекции не вышло, слова были какими-то чужими, заимствованными…», – признается писатель в одном из своих ранних рассказов. Поэтому, наверное, он пишет повесть «Долгая дорога к маме», которая, несмотря на то, что в ней нет страстных любовных историй и чувственных сцен, вся о любви. О любви, можно сказать, в градиентном ее представлении. Унаследованная от рода, в виде яркого направленного луча она исходит из наполненного любовью сердца героя в пространство жизни, преломляется в различных средах встречных людских сердец, отражается от всевозможных преград, создает обширное, насыщенное диффузное поле любви, в котором происходит возрастающее постижение смысла бытия.

Трудно что-либо добавить к символическому образу любви человеческой, данному апостолом Павлом: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею; то я медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так, что могу и горы переставлять, а не имею любви; то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею; нет мне в том никакой пользы» (1 Кор. 13:1–3). Добавить, действительно, нечего, но в этом метафорическом трехсоставном условии, как в незыблемой трехмерной системе координат, где за точку отсчета принят Источник любви, можно исследовать человеческую личность, в своих обликах и пристрастиях меняющуюся от века к веку, но хранящую в неизбывности потенциал любви. Правда, кажется, что в наше прагматичное время он заметно поизрасходовался. О том, так ли это, можно узнать из повести «Долгая дорога к маме».

Это произведение является концептуальным, узловым для всего творчества автора. Хотя рассказ идет от третьего лица, от имени тезки автора, мы догадываемся, что повесть автобиографическая. Такая личностная отстраненность, стремление заменить «я» на «он», является не только ментальной чертой покаянного русского самосознания, но и художественным приемом, позволяющим писателю оценочно посмотреть на свои поступки со стороны и поразмышлять над своей судьбой в историческом контексте. Михаил Зарубин сознательно использует литературный прием, разработанный в русской классике, когда главный герой становился не только «объектом» повествования, но и «субъектом», способствующим выражению авторских идеалов и стремлений.

Самое горестное испытание выпало на четырнадцатый год жизни Михаила. Что может быть страшнее для ребенка, чем смерть матери? Но нет в рассказе подростка уныния и отчаяния, повесть покоряет щемящей искренностью, пронизана темой радости, лучится нравственной чистотой, несмотря на то, что посвящена трагедии главного героя. В развитии повествования герой взрослеет, мужает, стареет, но молодой и живой на всем протяжении повествования остается его любимая мама. Писатель как будто встает наперекор неотвратимой силе смерти, показывая нам свою маму красавицей даже во время гибельной неизлечимой болезни. Он не просит сочувствия, не рассказывает, как нынче модно, в страшных подробностях о прогрессирующей болезни, о приближении смерти. Но обращает внимание лишь на одну из ее запоминающихся примет – на тонкие ледяные пальцы умирающей молодой женщины, и тем поэтизирует ее образ.

Он встал на колени, положил голову на грудь матери, она гладила его волосы тонкими холодными пальцами, хотела дотянуться поцеловать, но сил не хватило. Еле слышно, как завещание, прозвучали ее слова: «Прости меня, прости, сынок».