Илимская Атлантида. Собрание сочинений

Не раз на страницах небольшой повести звучит слово «прости». Нет, эти покаянные нотки не сливаются в тему покаяния в традиционном христианском понимании, но, дарованные сыну матерью, становятся теми зернышками в его душе, из которых вырастают добрые, нравственные чувства, определяющие пути его будущей жизни. Мать Михаила просит прощения за то, что не хватило ей времени вырастить сына, не осознавая вполне, что от ее рода, от всех предков, от родимой земли в сердце мальчика уже заложены те основания, которые обеспечат ему твердую дорогу к дальнейшей жизни. Он не понимает еще чувства любви, но неодолимая тяга к матери стала первым его ростком в душе ребенка. Главный герой с возрастом постигает непреходящее значение этого дара, этого нематериального материнского «наследства», как непреложного закона жизни. Потому, наверное, он редко в повествовании называет мать по имени, а чаще пользуется великим всеобъемлющим словом «мама», тем подчеркивая ее достоинство, ее высокую, объективную самоценность в контексте своей тревожной мысли о смерти, об исчезновении с земли родного человека. Вся повесть – это не столько воспоминание о своем жизненном пути, сколько упорное, достаточно доказательное опровержение конечности бытия человека, который олицетворяет красоту мира, является венцом Божиего творения.

Автор, как будто стесняясь укрепляющихся с возрастом, пытливых, но не подкрепленных собственным церковным опытом, мыслей о Боге, о Вечности, пытается оправдаться своим воспитанным с юности атеистическим мировоззрением советского человека. Однако не может обойтись в духовно-творческих поисках без трансцендентных категорий, среди которых наиболее убедительной считает категорию «чуда». Подросток с удивительной мудростью ощущает временность лишь кажущегося вечным расставания с матерью. Не удивляясь происходящему, воспринимает он известие о ее смерти от нее самой, оказавшейся непостижимым образом в смертный час рядом с любимым сыном, находящимся вдали от дома. Это свидание, изображенное автором в солнечных, теплых, радостных тонах жизни, являющееся кульминацией повести, маленький герой повествования объясняет действием как будто всегда присутствующей рядом, а потому не пугающей «неведомой силы», ощущение близости которой будет сопровождать его во все годы жизни, как и самого писателя, что видно из многих других его произведений.

Он открыл глаза. Никого не было. Солнечные лучи пригрели и его, мальчик закрыл глаза и опять окунулся в дремоту. И снова кто-то поцеловал его в висок. «Может, это сон? – подумал Мишка. – Ну, конечно, я сплю, и мне все это снится. Как может оказаться здесь мама? Ведь она так далеко». Но теперь он почувствовал на своих плечах чьи-то ласковые руки, уловил легкое дыхание.

– Мама, это ты? – спросил удивленно Миша.

– Здравствуй, Мишаня, – голос прозвучал тихо, но настолько явственно, что сомнений не осталось. Этот голос он узнал бы из всех голосов мира.

– Мама! – тихо позвал он.

– Я здесь, Миша, здесь…

– Но я не вижу тебя.

– А ты и не можешь меня увидеть.

– Почему?

На это «почему» герой повести будет искать ответ на протяжении всей своей жизни, расположив свой поиск в координатах любви, озаренных Пасхальным светом.

Язык произведения может более всего рассказать о мировоззрении писателя, о его характере. В книге «Долгая дорога к маме» обращают на себя внимание часто повторяющиеся, несущие глубинную идею слова-волны, которые создают эмоциональный лейтмотив. Часто, очень часто в книге повторяются слова «красота», «доброта», «солнце», «тепло», и самые любимые слова писателя – «родной», «радость», «родина».

– Материнские рассказы были для него открытием мира, в котором ему предстояло жить, без них жизнь вокруг становилась тусклой. Он постоянно испытывал радость от узнавания, нет, не удивление, а радость.

Эти же опорные слова, возведенные в систему смыслов, писатель использует для изображения своего восторга перед величием родной сибирской природы. Ей в этой повести, как и во многих произведениях автора, посвящено немало проникновенных страниц.