Император Святой Руси

М. А. Киселев выработал подход, соединяющий элементы истории понятий (в духе Begriffsgeschichte) и истории политических учений (в духе так называемой Кембриджской школы). Этот взгляд ценен для рассмотрения республиканского тезауруса в России до середины XVIII в. и фактов его бытования в ученых трудах, дипломатической практике, ранней публицистике и в рассуждениях иноземных мыслителей, побывавших в России. Конечно, обнаружить подспудную социальную платформу для республиканизма в России до XVIII в. его применение вряд ли поможет[1190].

Обратимся еще раз к источникам, меняя угол зрения между наиболее общим планом, ключевыми понятиями, авторскими доктринами и коллективными конвенциями. Это позволит нам, как представляется, продвинуться в осмыслении республиканских дискурсов в кириллической культуре Московской Руси. Модерные проекты, как было показано в предыдущих разделах нашей работы, затрагивали этот регион и вызывали подчас значительные волны на поверхности приемлемых форм коллективной жизни и политического устройства. Неудивительно, что немало таких модерных «тревог» испытали власти, интеллектуалы и их читатели, видя рядом со своей страной и иногда непосредственно у себя дома проявления республиканизма. Не менее ожидаемо и то, что эти проявления не складывались в устойчивые практики и не вызывали у иностранных современников республиканских параллелей. Не было поворотным для России и время Петра I, несмотря на то что впервые именно этот царь лично побывал в республиках и имел множество возможностей оценить их устройство, функционирование и применимость их опыта для России.

Худые мужики и их гражданские постановления

Из предложенного выше обзора ясно, что говорить о конкурирующих политических доктринах республиканизма в Северо-Восточной Руси и России до XVIII в. не приходится. Ожидания исследователей, стремящихся обнаружить следы республиканской идеи в древнерусских землях, также не оправдались. Круг учений об управлении полисом или республикой почти не затронул самосознание древнерусских книжников. Если они и знали о республиках и в чем-то копировали республиканский строй или доктрины, то на поверхности их рефлексии о своих идентификациях это почти не отразилось. Абстрактные политические типы не вызвали рефлексии и в местных летописных текстах, актовых и законодательных памятниках. Аналоги принятых в европейской культуре республиканских категорий народ, политическое тело, конституция, парламент, тиран в России либо отсутствовали в публичных высказываниях, либо – например, понятия народ, мучитель – сохраняли устойчивые значения, почерпнутые из библейской и святоотеческой книжности, а также из опыта древнехристианских и православных монархических и имперских культур. Расхождение в круге чтения с католическим миром к концу XV в. проявилось прежде всего в том, что русская культура была лишена доступа (в каковом и не нуждалась) к текстам, составлявшим основу схоластической традиции: творениям Аристотеля, Цицерона, Августина Блаженного, Фомы Аквинского. В ее рамках, например в Короне Польской, уже в XV – первой половине XVI в. открылись дискуссии о политических устройствах, формах правления, источниках власти, разделении и сменяемости властей.

Конечно, существовало опосредованное влияние европейских представлений на русскую политическую мысль. Общим был комплекс представлений о «природном» и «гражданском» образе жизни на земле, почерпнутый из переводных памятников – «Шестодневов» и «Физиолога», «Козьмы Индикоплова», «Азбуковника» и т. п. В природном мире политические типы проявлялись лишь пунктирно, и рефлексия русских переводчиков и читателей на эту тему почти незаметна в сохранившихся источниках. Примерами могут служить удивительные народы, населяющие Индию, Африку, побережье Ледовитого океана и морские просторы. Индийский народ агрометы (агроты, см. также рахманы) сходятся вместе, чтобы друг друга сжигать:

Тие меют в собе горячесть великую, гды в едно место сойдутся, сами ся запаляют, родичов палят, родичов едят[1191].