Империя боли. Тайная история династии Саклер, успех которой обернулся трагедией для миллионов

Фролих снискал репутацию бонвивана: он держал ложу в опере[291] и устраивал званые вечера в своем пляжном доме[292] на Лонг-Айленде. Но при этом он был очень сдержанным и дисциплинированным человеком[293]. Как-то раз он заметил, что для фармацевтической индустрии характерно «состязательное рвение»[294], которое «согрело бы сердце Адама Смита». В «фармацевтическом искусстве», как называл (весьма помпезно) Фролих медицинскую рекламу, приходится делать деньги «в промежутке между выходом на рынок и моральным устареванием» товара.

Артур Саклер признавал эту состязательную реальность[295]. «Мы действуем в области с невероятно плотной конкуренцией», – однажды сказал он, отметив, что для того, чтобы заполучить и сохранить каждого рекламодателя, ему приходилось отбиваться от «двадцати агентств-соперников». Но самым главным соперником, похоже, был все-таки Фролих. Журнал «Адвертизинг Эйдж» описывал это соперничество[296], назвав Саклера и Фролиха «двумя лучшими в этой области». Джон Каллир выразился грубее и проще: «Фролих» и «Макадамс» доминировали»[297].

Некоторые люди, знавшие Фролиха, считали, что в нем должно быть некое второе дно, нечто большее, чем видно на первый взгляд. Кое-кто даже подозревал, что этот человек – с его немецким акцентом и пунктуальностью – может скрывать свое нацистское прошлое. На самом же деле ФБР во время войны вело расследование в отношении Фролиха[298], чтобы выяснить, есть ли у него связи с гитлеровским режимом. Но их не было. Совсем наоборот: Фролих был евреем[299]. И если Артур временами мог сойти за нееврея, то Фролих по-настоящему вжился в роль, скрывая и отрицая с самых первых дней в Соединенных Штатах эту часть своей идентичности. Многие из его ближайших друзей и знакомых[300] только спустя годы после его смерти узнали, что он был евреем. Не знали они и того, что он был геем и у него была тщательно законспирированная вторая жизнь[301]. Но в середине XX века в тех кругах, где вращался Фролих, мужчины нетрадиционной ориентации часто поступали так же, демонстрируя обществу одно свое лицо, а другое пряча за завесой тайны.

* * *

«Динамика этого бизнеса[302] не отражает его доходов, но продолжает ускоряться головокружительными темпами, – писал Артур Феликсу Марти-Ибаньесу в 1954 году, отмечая, что его обязанности, похоже, только множатся. – Происходит миллион событий». Должно быть, всем троим братьям Саклер казалось, что гипотеза, которую они вместе вымечтали в Кридмуре, теперь воплощается в жизнь. Недавно компания Smith, Kline & French[303] представила новое лекарственное средство Торазин[304], ставшее антипсихотической «серебряной пулей» именно того рода, о которой грезили братья. Пациенты, прежде проявлявшие агрессию, становились кроткими. Психиатрические лечебницы смогли снова разрешить пользоваться спичками[305] пациентам-психотикам, чтобы они могли сами прикуривать сигареты, и при этом можно было не опасаться, что они подожгут больницу. Артур не занимался рекламой этого препарата, но вполне мог бы: слоган Smith & Kline для Торазина утверждал, что он помогает «пациентам не попадать в психиатрические больницы»[306]. В 1955 году ежегодный приток пациентов в американские психиатрические учреждения снизился – впервые за четверть века[307]. Следующие десятилетия стали свидетелями гигантской деинституционализации психически больных[308] в Америке, и палаты таких учреждений, как Кридмур, стали пустеть. Едва ли успех Торазина был единственным фактором, ставшим двигателем этих сейсмических перемен, но он, похоже, укрепил позиции теории, приверженцем которой был Артур: теории о том, что психические заболевания вызываются химией мозга, а не неизменными генетическими тенденциями, травмирующим воспитанием или изъянами характера. Более того, Торазин подбросил ученым совершенно новую программу исследований: если можно лечить психические заболевания, регулируя химические дисбалансы в мозгу, то наверняка есть и другие недуги, которые можно лечить подобным способом. Как выразился один историк, «помощь шизофреникам должна была стать только началом»[309]. Начиналась новая эпоха, в ходе которой, возможно, предстояло практически на каждое заболевание создать по таблетке.

Артур ощущал это всеобщее возбуждение и, казалось, постоянно придумывал новые способы синергии между фармацевтической наукой и коммерцией. Работая с Pfizer, он помогал представить публике одну из первых форм «нативной рекламы», когда компания выпустила 16-страничное цветное приложение к воскресному номеру «Нью-Йорк таймс». (Впоследствии «Таймс» утверждала[310], что это приложение «было откровенно обозначено» как реклама, но признала, что оно было «задумано так, чтобы обычный читатель воспринимал его как редакционный материал».) Для человека, который изображал из себя рыцаря открытой коммуникации, Артур демонстрировал последовательную тенденцию искажать истину, когда это было выгодно. А это случалось часто.