Империя пера Екатерины II: литература как политика

Соскин. Как ето умно сказано! малейшее слово вы произносите с отменным дарованьем.

Умкин. Признаюсь тебе, что я и сам чувствую, какими великими дарованиями я от природы одарен.

Соскин. Ето правда; я давно сие с удивлением примечаю.

Умкин. Отличия моих качеств столь кидаются в глаза, что я сам их как будто в зеркало вижу; но то худо, что тем, коим надлежало их приметить, те худо умеют людей избрать и из них делать употребление.

Соскин. Они не имеют зрения и проницания!

Умкин. Нет, сударь; зависть закрывает иным глаза, и для того меня безпрестанно обходят, меня обходят, и то еще какия люди!

Соскин. А какие?

Умкин. Люди, кои всех малых чинов проходили и, наконец, таскаясь во всех походах, произошли в чинах мимо меня.

Соскин. Ну, а вы как остались?

Умкин. Мой отменный дух никогда не мог сносить столь мелкаго труда; я рожден таков, что мне надлежало дать с перваго дня службы моей знатное место.

Соскин. Вы всему достойны; но слыхал я, что должно приготовляться послушанием к тем местам, откуда повеления истекают; сие правило для других людей зделано.

Умкин. Правила, кои хороши для других людей, тем самым для меня не годятся; я отменен от людей, я рожден с своими правилами.

Соскин. Какая ето мысль хорошая и новая; я подобную еще не слыхал, и не всякому дано выдать правила: прочие умные люди рады, как следуют в жизни своей установленным правилам, а вы оных сами вымышляете. Ах, как ето хорошо; вы самой мудрец!

Умкин. Вот таков я, и как я вижу, что ты понимать зачал всю важность моего умоначертания, то надейся… я и тебя у места устрою тогда, когда мне достанется важное место, которое мне обещает мой, естьли сметь сказать, обширный ум.

Соскин. Нижайше вам благодарствую. Велико мое благополучие, что такого я сыскал умнаго и сильнаго покровителя, как вы. Во всем вы отменен, недовольно надивлюся… вы о своих качествах говорите, как обыкновенные люди говорят о чужих (III, 103–104).

Оставаясь один, Соскин произносит монолог, обличающий его покровителя (у Теренция схожее «обличение» предшествует диалогу): «Я принужден ласкателем зделаться етого гордаго и несноснаго дурака, который об себе думает, что он умом первой человек в свете: ни о чем не говорит окроме о себе, и его самолюбие простирается даже до всех вещей, ему принадлежащих» (III, 105).

Анализируя сходства и отличия римской и русской комедии, Варнеке замечает: «Изменения вызваны главным образом тем, что в русской пьесе хвастун из воина превратился в штатского человека. Сообразно с этим изменился и предмет его хвастовства: боевая храбрость оказалась непригодной и заменена гражданской мудростью. Эта перемена отразилась и на именах схожих по существу персонажей: у Теренция хвастун назван Thraso – Храбрецов, в нашей пьесе его фамилия Умкин, тогда как прозвище прихлебателей построено на одном и том же начале кормления от щедрот покровителей: Gnatho (челюсть) у Теренция, Соскин – у Екатерины»[144].