Империя пера Екатерины II: литература как политика

В пьесах Екатерины всегда присутствует игра с аллюзиями на конкретное лицо. Более того, один персонаж может коррелировать с несколькими прототипами. Так, как видим, к Радотову может быть обращена сентенция, намекающая на Новикова и его «Приписание» Екатерине. Тем не менее Радотов – это не Новиков, и его скорее можно соотнести с иным, весьма близким императрице реальным человеком. В комедии сообщается, что, помимо Протолка и его команды, Радотов нашел себе и некоего «еврейскаго учителя», с которым он разбирает «Кабалическия старыя бредни» (I, 307). Вероятно, здесь содержался намек на отношения И. П. Елагина и Станислава Ели, польского еврея и мартиниста, жившего в доме Елагина и помогавшего разбирать каббалистические учения. Радотов в финале комедии раскаивается в своем увлечении (слова «масонство» или «мартинизм» никогда не встречаются в текстах) и произносит неожиданный монолог – исповедь о том, как он пришел к своему увлечению. Стилистика этого монолога выбивается из общего бытового, сниженно-разговорного дискурса. «Обольщенные» обычно не рассказывают о своих мотивах, будучи занятыми восстановлением финансовых потерь. Здесь же главный резонер комедии Бритягин задает Радотову вопрос: «Как тебя к тому привели?» Радотов отвечает: «Как… как прочие… Сначала был я влеком любопытством… Стремление двух-трех знакомых меня убедило… Потом самолюбие мое находило удовольствие отличиться, инако думать, как домашние, как знакомые; при том легковерие льстило!.. авось либо увижу, услышу то, что почитают за невозможное; только по истине внутренно терпел я несказанную скуку!» (I, 337).

Этот монолог перекликается с автобиографическим наброском И. П. Елагина «Повестью о себе самом», начатой, по словам самого автора, в том же 1786 году: «Я с самых юных лет моих вступил в так называемое масонское или свободных каменщиков общество, – любопытство и тщеславие да узнаю таинство, находящееся, как сказывали, между ими, тщеславие, да буду хотя на минуту в равенстве с такими людьми, кои в общежитии знамениты, и чинами и достоинствами и знаками от меня удалены суть, ибо нескромность братьев предварительно все cие мне и благовестила. Вошед таким образом в братство, посещал я с удовольствием (ложи): понеже работы в них почитал совершенною игрушкою для препровождения празднаго времени вымышленною»[241].

Трудно сказать, воспроизводила ли Екатерина в этой комедии какие-то разговоры с Елагиным или же, напротив, опытный царедворец воспользовался «исповедью» Радотова для наиболее безопасной подачи собственного – и огромного – участия в масонских делах. Во всяком случае, и комедия, и автобиография выстраивали одну понятную и простительную, с точки зрения власти, парадигму: русские наивные «обольщенные» и «обманутые» баре стремились в масонстве удовлетворить свои любопытство и тщеславие, а главное – найти влиятельные связи. Это объяснение должно было подтвердить, что все окружающие ее и известные ей масоны не составляли политический заговор и не пытались ослабить власть, а всего лишь следовали человеческим слабостям. Такая мотивировка была понятна и «простительна» в глазах императрицы. Именно таким образом она – со сцены – «советовала» «обольщенным» интерпретировать происходящее.

Все три комедии заканчивались арестом главных виновников. В первой и третьей комедии – это один главный «шарлатан» (Калифалкжерстон, шаман Амбан-Лай). В «Обольщенном» арестованы четверо, но между ними сделано «различие». Два «преступника», Протолк и Бебин, у которых в карманах найдены украденные деньги, отделены от Бармотина и Дадякина, виновных лишь в «тесном» общении с первыми. Показательно, какую заключительную сентенцию произносит герой-резонер этой комедии Бритягин: «…Благодарить мы должны Провидение, что живем в такое время, где кроткие способы избираются ко исправлению» (I, 340). В «Шамане Сибирском» также происходит отделение главного «преступника» от «обольщенных». После того как шаман «взят под караул», Сидор Дробин опасается за судьбу своего друга Бобина, привезшего шамана в Петербург, и советует ему уехать в деревню. Однако заключает комедию некто Санов, несомненный рупор политики самой императрицы:

Сидор Дробин (Бобину). Как сведают заподлинно, колико его (шамана. – В. П.) учение не сходствует с общим установлением, то достанется и тому, кто привез лжеучителя… естьли не прямо… то по крайней мере вскользь. ‹…›

Санов. Не за чем ехать… будьте уверены, вы ни в чем не виноваты… и не знали о лжеучении (I, 399, 401).