Ищу свою звезду

Стихи получались туманными, но Фене они нравились. Когда влюбленный, поэт читал их со вздохами и легкой дрожью в голосе, девушка невольно поддавалась его волнению, и это волнение было приятно.　

В такие моменты Феня вспоминала: однажды на пасху отец, не зная, как развлечь свою любимицу, понес ее на колокольню  полуразвалившейся сельской церкви. Решетку на колокольне уже давно выломали кузнецы, покосившиеся и местами потрескавшиеся стены грозили обвалом. Игнат прощупал их тяжелой ногой и только после этого поставил восьмилетнюю девочку на край колокольни.　

— Смотри, дочка! — восхищенно воскликнул он. — Вот оно, наше Раздолье! Со стороны глядеть, будто краля принаряженная, в зеленых шелках садов. А спустись-ка вниз да пройдись по проулкам — пылью задохнешься, своих ног не увидишь.　

У Фени легонько тряслись колени. Она не понимала красоты, которая восхищала отца, ей было очень страшно, но вместе с тем и приятно смотреть вниз на родное Раздолье.　

Стихи Гриши и сам он, такой большой, неуклюжий ребенок, напоминали это далекое, испытанное в детстве чувство. Вскоре Феня с Гришей пришли к отцу.　

— Мы хотим пожениться, папаня,— опустив глаза, проговорила Феня.　

Игнат отложил в сторону рубанок (дело было в сарае, где он мастерил для коровы кормушку) и насмешливо посмотрел на притихших жениха и невесту. Сельский поэт Гриша переступал с ноги на ногу и, уставив скучающие, задернутые пеленою, глаза куда-то поверх плеча Булатова, тихо вздыхал.　

Игнат считал людьми только тех, кто был силен, смел и ловок. Только таким он уступал дорогу.　

«А на этого дочке и опереться нельзя, как крючок, согнется»,—подумал Булатов. И хотя знал Гришу как парня скромного и тихого, никогда никого не обижавшего, все же ему куда больше пришелся бы по сердцу гармонист Степка: первый кулачник, красавец, лихой и задорный работник.　

Но дочь обижать Игнат не хотел. 　

— И давно это промеж вас любовь завязалась? — стараясь быть порадушнее, спросил он.

—Давно... С весны еще, — смелее взглянув на отца, ответила Феня.

— Ух ты, даль-то какая, а! — развел руками Игнат. — Да мы с твоей матерью, пока под венец пошли, три зимы у ворот друг на дружку вздыхали.　

— Время не то было, папаня. И люди другие…　

Игнат стряхнул с верстака стружку.　

—А может, повременить можно? Подумать?　

Лица жениха и невесты разом словно состарились. Гриша растерянно переступил с нога на ногу, Феня отвернулась.　

«Что же мне ее неволить? Меня самого в этих делах не неволили», — подумал Игнат и, сдерживая вздох, выдавил:　

— Раз уж слюбились… Перечить не стану.　

Вечером он напился, ушел за огород, лег в густую пахучую траву и, уронив русую большую голову да могучие руки, долго пел в одиночестве тоскливые старинные песни.　

Феня прожила с мужем около года. Зимним сырым и холодным вечером, после поездки в город, Гриша свалился в постель, а через несколько дней у него хлынула горлом кровь. Он умер в полузабытьи.　

Вскоре у Фени родилась дочь. По настоянию отца, вместе с ним и братьями она покинула Раздолье, выехав на заработки в Карелию. Мужа ей было жалко, но о нем она скучала недолго. Феня давно поняла, что Гриша недалекий и тоскливый человек, не столько влюбленный в нее, сколько в свои туманные стихи.

В Карелии она, хотя и грустила по родным местам, не подавала вида, работала упорно и много. Правда, ее никогда не интересовали заработанные тяжелым трудом рубли, она не разделяла радости братьев при виде старательно укладываемых отцом в похожий на дамскую сумку бумажник денег, но сам труд, работа на станции увлекали ее своей необычностью.　

«Наполнит папаня бумажник, угомонится маленько, и уедем в Раздолье, к своим», — мечтала Феня.　

С любопытством наблюдала она новых людей на станции. ей нравились сильные загорелые землекопы, веселые и бесшабашные на гулянках, неутомимые в тяжелой работе, нравились и худощавые, замкнутые финны, внешне нерасторопные, но умелые в любом труде, коренастые карелы.　

Чаще других та останавливала свое внимание на молодом агрономе Соколе. Задумчивый молодой человек вызывал к себе материнскую нежность. «Лихо ему на чужой стороне, несладко. Должно быть, в холе да в ласке растили. А тут грубость одна, насмешки, — жалела его Феня, — к начальству не пристал да и от нас далек. Да и о чем он все думает, о чем мечтает? Почему вечерами не выходит из дома, не идет туда, где веселятся другие?.. Ну, а с кем ему веселиться, с кем умными речами обмолвиться? Нет ведь таких»　

Не раз о Соколе говорил и отец.　

— Это не то что твой шалый. С умом человек. Вот только хлипковат, такие мужики долго по земле не хаживают, в пертой же драчке в тот мир удаляются.

Впрочем, мнение Игната вскоре изменилось. В тот день грабари начали рыть котлован под закладку фундамента большого жилого дома. Они уже углубились в землю, со стороны были видны лишь сверкающие на солнце лопаты да быстро растущая вокруг котлована серая насыпь.