Ищу свою звезду

Бодрые голоса молодых летчиков всколыхнули сонливость больных. Однако новости они принесли печальные. Немцы уже вблизи Обояни, со дня на день можно ожидать, что наш аэродром опустеет, мы, раненые, осиротеем.

Эвакуацией нашего летного гарнизонного госпиталя руководил подполковник Кубасов. Ночью, при свете мечущегося лучика карманного фонаря, нас сначала укладывали в кузова автомашин на носилки, затем между ними, а на рассвете, под грохот артиллерийской дуэли, не разбираясь, словно дрова, кидали один на другого. Слышались стоны, крики, плачь и проклятия.

— Потерпите, родимые, — успокаивал связанных бинтами и гипсом больных старик-санитар, — смертушка рядом, надо быстрее.

— Куда нас теперь?

— Должно — в Курск. По тракту верст этак семьдесят а гаком.

Казалось мне, что этой адской дороге — дороге страдания и смерти — не будет конца.

По изрытому бомбами тракту, через баррикады разбитых орудий, автомашин и перевернутых танков шофер гнал нашу полуторку, словно вырываясь из пламени. Шальные снаряды, взметая курганами землю, поминутно заставляли его с силой жать на тормоз, резко сворачивать влево и вправо, сдавать машину назад. Нас чурками швыряло один на другого, сбивало в кучу, спрессовывало тяжестью тел. Ломался гипс, трещали кости, из открывшихся ран и свежих ссадин сочилась кровь. Мы со злостью стучали кулаками в кабину, кричали.

— Стой! Стой! Остановись же, подлюга! Сестрица, хоть ты пощади! Помираю, прощайте, братцы!

Но шофер, как узнали мы позлее, — тоже с осколком снаряда в плече, не слышал нас, гнал машину на самом пределе. Он словно задался целью разбить ее на куски.

Курск был завален ранеными, как полевой лазарет после крупного боя. Носилки в коридорах госпиталей, во дворах, в переулках, скверах, на улицах.

Я оказался на обширном дворе медицинского института — самого крупного госпиталя в городе. Рядом со мной на носилках — флаг-штурман Волков. Не думал и не гадал. Вот встреча так встреча! Волкова привезли из Харькова. У него ниже колен сломаны ноги.

— Из боя вырвался целым, — говорит он. — А вот при посадке… Машина только земли коснулась и… собирайте, техники, винтики. Ребята синяками отделались, а мне вот не повезло, зажало. Как считаешь, срастутся? Или все… отлетался?

— В двадцать семь-то лет? Зарастут, и следа не останется, — тоном фронтового хирурга убежденно заверил я.

Время показало, что я не ошибся.

Мы лежали, словно в походе: в полном обмундировании и при оружии. Лежали час, другой, третий. Раны саднили, болезненно ныли, изломанный на ногах гипс крошился. Под вечер нас покормили на носилках: солдатский суп, гречневая каша с кусочком мяса и кружка кирпичного чая.

Мы долго рассказывали друг другу о судьбах общих знакомых. Я вспомнил, как, истекая кровью в воздухе, просил Ященко ссадить меня с Грабовским на ближнем аэродроме. Но командир нам не ответил. Молчал он и тогда, когда я вырвал из дневника листок и, пачкая его окровавленными руками, послал ему записку по пневмопочте. Упрямый летчик все-таки сел только дома и доложил командиру полка о выполнении боевого задания.

— Карьерист! — глухо проговорил Волков.

— Он потом в госпиталь приезжал и даже прощения просил, — пояснил я флаг-штурману.

— Простил?

— Промолчал. А когда узнал, что это его подполковник заставил, разочаровался в нем полностью. Его принцип в моем мозгу не укладывается. У Ященко так: «либо грудь в крестах, либо голова в кустах».

— Причем тут кресты! — возмущался Волков. — Надо же о Родине думать… О! — громко вскрикнул он, хватаясь за ноги. — Похоже, что на погрузке мне опять их сломали.

Студенты института, а теперь санитары, сестры и фельдшера, выбирали из нас тех, которые уже впадали в беспамятство, и заносили в здание. Я поймал одного санитара за полу халата:

— Несите флаг-штурмана!

— Не мешай, парень. Без тебя знаем кого и когда…

Я схватился за кобуру.

— Не за себя ведь прошу, неси, говорю! Таких, как он, в полку не заменишь…

— Ну ладно, ладно, — примирительно сказал санитар и взялся за ручки носилок. —Да убирай свою пушку к чертовой матери! Подумаешь, напугал… Похлеще видали.

Когда унесли Волкова, я с тоской подумал: «Теперь не подойдут до утра».

— Ты-то еще потерпел бы, — бурчал на ходу санитар, — но нельзя же вас разлучать… Как-никак боевые товарищи, глядишь, и на койках друг дружке поможете.

В операционной, как в морге: удушающий запах человеческой гнили, голые тела на одеялах и простынях, белая фигура хирурга плавает в табачном дыму. На операционном столе лежал Волков. Он долго не поддавался наркозу и уснул, как в полете, всего на две-три минуты. С его ног вместе с мягкими, рыжеватыми волосами фельдшер срывал окровавленные осколки гипса. Боль отбросила сон, летчик рывком вскинул голову, взглядом безумца впился в лицо врача.

— Коновал! — дико закричал летчик.

— Я хирург! — мягко укладывал врач на подушку голову Волкова. — Я уже третьи сутки держу скальпель в руках. Тысячи раненых очереди ждут… Мужайтесь, забудьте о боли.

— Простите,— вымолвил Волков. — Не я это вам… Боль проклятая.