Ищу свою звезду

Вместе с пожелтевшими листьями клена, притихшего возле окна, улетали в даль прошлого похожие друг на друга дни госпитальной жизни. Грицко выписали в часть, мы проводили его по-братски. Нам с Фатуном, двум хромоножкам, разрешили ходить с самодельными тросточками. Врач прописал в качестве лечебной гимнастики два часа в сутки играть в теннис. Когда-то в Воронеже сестра брала меня партнером на корт медицинского института. Фатун взял ракетку впервые. У него была раздроблена пятка, правой ногой он ступал только на пальцы, моя левая не догибалась на целую четверть. Я сильно хромал, но играть мне все-таки было много легче, чем заведомо обреченному на инвалидность партнёру. И потому, наверное, я постоянно выигрывал. Горячая азиатская кровь Фатуна кипела, как лава, черные в косом разрезе глаза метались из стороны в сторону, излучая досаду, обиду и гнев.

— Эй, Фатун! — азартно кричу я. — Держи левую бровку!

Фатун едва успевает подставить ракетку, мяч улетает за поле.

— Вот черт! Мать твою… бог любил! — падая на колено, Фатун запускает в меня ракетку. Я ловлю ее на лету, вежливо возвращаю хозяину.

— Это, Фатун, не по правилам.

Фатун был добр, ласков и предан в дружбе, и мне стало его жаль. Я стал специально ему проигрывать, сводя жаркие битвы на ничейный счет. Теперь мой «противник» стал ко мне еще душевнее и внимательнее.

Фатун уже дважды ходил на комиссию, просился в свой истребительский полк. Врачи, не желая обидеть летчика, сказать ему прямо, что он отлетался и скоро должен быть списан «по чистой», тянули с ответом. В третий раз мы с другом попали на комиссию вместе. Заметив легкую хромоту (нога не догибалась теперь только на семь сантиметров) и дрожь в пальцах (я не мог самостоятельно сделать даже самокрутку), врачи обещали выписать в часть через две-три недели. Фатуну приказали через пятидневку собираться домой.

Я видел, как лицо его стало мертвенно-бледным, глаза повлажнели, судорожно дернулись губы.

— Не имеете права! — задрожал его голос. — Я должен летать! Меня государство учило, Родина! Я должен ей отплатить!

— Ты уже отплатил ей, Ардымов, сполна отплатил, — утешала его седовласая женщина — старший хирург госпиталя. — Без пятки летать нельзя. Ни один полковой врач тебе не позволит.

— Пишите тогда в пехоту.

— Да как же ты в атаку побежишь? На первой кочке растянешься. Езжай, дорогой мой, домой, Ты ведь до войны токарем был, не так ли?

Фатун грустно кивнул головой.

— Вот и возвращайся на родной свой завод, там рабочие руки сейчас дороже червонного золота.

— Мне нужно вернуться с победой, —твердо сказал Фатун. — Не пошлете в армию, сбегу к партизанам! — и он с надеждой заглянул в глаза мне. Я ему уже сказал, что меня направляют в партизанскую авиацию.

Вечером, лежа в постели и слушая вздохи друга, мне захотелось его отвлечь.

— А ведь ты, Фатун, так и не рассказал, как тебя ранили.

— Было это в августе, — начал он. — Полетел я с Григорием Луговым на разведку. Он за ведущего, я за ведомого. Линию фронта перевалили и напоролись на шквальный огонь. Веришь ли, небо горит. Зенитки без передыха лупят, пулеметы. Ни вперед, ни назад не прорваться. Все ясно. Как и предполагал генерал наш, —огромное скопление немцев. Остается теперь доложить — и считай 96-й боевой вылет. Луговой свечкою, вверх и кричит: «Высоту набирай! Курс почаще меняй! Кувыркайся! Наша задача — домой побыстрее». Только я развернулся, вдруг мне в глаза молния. И мотор утих, как убитый. Понимаешь, Витя, зенитный снаряд в нос моей «чайке» влепился. Самолет, верно, в воздухе держится, только высота вниз поскакала. Мотор молчит, лечу, как на планере, с понижением. Только бы перескочить линию фронта. Подо мной зеленый луг стелется, окопы змеятся. А высота уже 200 метров. Надо садиться. Плюхнулся за окопами, а оттуда минометы по мне, пули свистят возле уха. Выскочил я, поклонился дружку боевому и к своим — бегом. Мины все ближе, землей рожу забрасывают, я на пузо — и по-пластунски. Наши артиллеристы ответный огонь открыли. Меня отстоять, выходит, решили. Примостился в воронке, голову высунуть невозможно, пули стаями носятся. Слышу, с нашей стороны железо залязгало, должно быть, танки пошли в наступление. И такая бойня пошла! Бьют с обеих сторон. Такой грохот. Как не оглох, сам себе удивляюсь. Часа два, уткнувшись в тину носом, лежал. Потом меня танк подобрал. Только тронулись — взрыв. Выскочил в люк и побежал. А куда? Видать, направление в панике спутал. С километр по ветру летел. В поле уткнулся, в рожь. Запутался в ней, плюхнулся. И больше не встал — до нынешних дней, до абаканского госпиталя. Бежал-то, выходит без пятки. Деревенские пацаны меня обнаружили, на детской коляске до деревни свезли…

— А с какого аэродрома последний раз вылетел? — смутно о чем-то догадываясь, спросил я.

— С Обояни.

— На твоей «чайке» был номер тринадцатый?

— Точно, а тебе откуда известно?

Я вскочил с койки и кинулся обнимать Фатуна.

— Так видел же твою «чайку», видел твой взлет!

Теперь я никогда не поверю в плохую примету!