Ищу свою звезду

— Запомни, Чичков. И собой и людьми рисковать запрещаю. Прав тебе таких не даю. Понятно?　

— Понятно, товарищ полковник.　— То-то. А сейчас валяй отдыхай. Да не домой, а прямиком на гауптвахту. Посидишь суток десять, потом зайдешь, поговорим еще. Приказ командира — закон. Нарушать никому на позволю.　

Павел выпрямился и, заливаясь краской стыда, впервые посмотрел на стоящих в сторонке летчиков. «Дымов! Аркадий Григорьевич!»　

Что-то совсем отеческое светилось в карих и вовсе не рассерженных, а, напротив, веселых глазах Дымова. С трудом поборол в себе Павел мальчишеское желание броситься на шею Аркадию Григорьевичу.　

Приниженный, стоял Павел перед полковником, бестолково теребил подвижными музыкальными пальцами ремешок планшета и не знал, что предпринять. Наконец он круто повернулся, сделал было шаг, и, оглянувшись, в нерешительности затоптался на месте. Дымов понял его и одобрительно кивнул.　

— Идите, товарищ Чичков. Я загляну…　

Оттого что Дымов впервые назвал его официально, у Павла стало на душе еще горше. Не оглядываясь, он зашагал к воротам аэродрома. Зыков проводил его взглядом, повернувшись, увидел летчиков.　

— Что за сборище? Комиссар, что это? Делать им нечего? А ну, гони их сейчас же к своим машинам. Марш по местам! Р-р-аз-бол-тан-ность! Анархия!　

Летчики, словно от взорвавшейся бомбы, врассыпную разбежались по аэродрому.　

Лицо Зыкова сразу же приняло добродушное выражение, обмякло, в уголках глаз задрожали морщинки.　

— Как, Аркадий Григорьевич, летуны, а? Чичков-то, Чичков... Орел. Экипаж спас, машину! А какая скромница, а? Скажу по секрету, даже на гауптвахту жаль отправлять. Молодец ведь какой…　

— Жестоко, Геннадий Степанович, жестоко, — мягко прервал Зыкова Дымов. — Мне кажется, на первый раз ему и замечания через край бы хватило.　

— Хватило бы, говоришь? Ох, комиссар, комиссар, как бы ты мне своею гуманностью летунов не избаловал. Раз сошло такому Чичкову, два, а на третий опять фортель выкинет.

— Этот не выкинет, Геннадий Степанович, знаю.　

— Посмотрим, посмотрим… — неопределенно пробурчал Зыков и, схватившись рукой за поясницу, поморщился: — Ограничитель мой, радикулит, понимаешь… Чуть распущу нервы, тут же одергивает. Да ведь как колет, проклятый, прямо слезу вышибает… Арктика подвела. Там застудил… Ну что же мы стали, Аркадий Григорьевич. Поедем обедать, с дорожки коньячком угощу. В отпуске-то хоть рюмочку проглотил?　

Дымов отрицательно качнул головой.　

— Святой у меня комиссар, прямо святой… — улыбнулся Зыков, беря Дымова под руку. — Мне вот тоже алкоголь на идет, рюмочку выпью — на утро болею.　

— Ну и оставьте его в покое, бросьте,— посоветовал Дымов.　

— Пить бросить, курить бросить, ну и жену еще бросить… Потом на божничку встать. Молитесь, летуны, на своего командира.　

Павел подходил к воротам аэродрома, когда его догнала командирская эмка. На этот раз спокойный, чуть надтреснутый полковничий бас окликнул:　

— Чичков!　

— Слушаю, товарищ полковник! — вновь напрягаясь, вытянулся Павел.　

— Гауптвахту отставить. Тут вот корреспондент нашей газеты тобой интересуется, когда тебе с нею свиданье назначить?　

Из машины вышла девушка и, бегло взглянув на Чичкова, повернулась к полковнику.　

— Не беспокойтесь, Геннадий Степанович, я с ним договорюсь сама.　

— Стало быть, сватов не потребовалось,— разглаживая густую рыжую, словно золотой слиток, бороду, улыбнулся полковник, — вам, конечно, виднее. Я больше не нужен, Наталья Семеновна?　На сегодня достаточно, мучить вас больше не буду.　После интервью с молодым летчиком прошу на чаек, а то моя мать в обиде останется… Знает ведь, что приехала, я ей звонил, ждет.　

— Спасибо. Зайду непременно.　

Машина, обдав Павла резким запахом бензина, тихо зашуршала по асфальту.　

Работник газеты «Советский сокол» Светланова, — протянула Павлику тонкую руку девушка.　

— Павел Чичков, — почему-то краснея, пробормотал Павел.　

В сознании Наташи Светлановой трудно укладывалось, что вот этот большой, по-медвежьи неуклюжий на вид парень, который, кажется, даже не в состоянии бегать и прыгать, только что показал себя виртуозом летчиком. И откуда у него вдруг взялась такая ловкость рук, размеренность, четкость движений, сообразительность, смелость? Почему у этого растерянного и медлительного на первый взгляд человека в опасный для жизни момент появилась такая удивительная собранность мыслей? Быть может, это просто инстинкт, слепое подсознательное чувство, которое подчас руководит человеком лучше всякого трезвого, натренированного и расчетливого умения?　

Легкое разочарование охватило девушку. Стараясь не выдать его, она заговорила, по обыкновению, свободно, но без особого интереса.　

— Вы теперь после трудов праведных отдыхать долго намерены, товарищ Чичков?　

— Что вы, кто же днем отдыхает?　

— Кто? Ваш командир полка, например.　

— Полковнику нужно, он ведь и ночью на старте дежурит.　

— А вы по ночам не летаете?　

— Почему же, летаю. Редко, правда. Я-то летун еще липовый. Меня только вывозят в ночные, обещали скоро в самостоятельный выпустить, а теперь, пожалуй, навряд ли. Полковник рассердился.