Ищу свою звезду

Но пальцы тянулись к конверту помимо воли. Раскрыв исписанный листок, Феня читала:　

«Я знаю, что письмо мое оскорбит тебя, как тот необдуманный поступок, из-за которого ты навсегда оттолкнула меня. Но пойми, Айна, что я все ещё очень люблю тебя, что живу я мечтой о тебе, о встрече с тобою. Ты не вправе меня отталкивать. Я никогда не думал тебя оскорбить и готов попросить, у тебя тысячу прощений.　

Разве я виноват, что полюбил тебя, что и здесь, в лесах Карелии, не могу выбросить из головы твой образ?　

Если бы не работа, не мечта превратить этот суровый край, в край цветущих садов, я, наверное, уже давно похоронил бы себя, Увлекателен труд агронома, много хороших людей окружает меня, но после тех слов, брошенных тобою в последнее наше свидание, я не нахожу себя, чувствую себя неуверенным, слабым…»　

Письмо было недописано. Феня прочла его с болью в сердце. Положив конверт на место, она выбежала на улицу, и понурив голову, как побитая, пошла к лесу. 　

«Попытала я счастье, а оно, видно, не для меня. Витя любит другую, какую-то Айну с черными косами. Что ему до меня? Да и какая я ему пара?»

Не разбирая дороги Феня брела по густому кустарнику. Ветки хлестали ее по рукам, по груди, лезли в лицо. А мысли все горше, печальнее. Пусто, как в пропасти. «Почему так несправедлива жизнь? Почему тот, кого любишь ты, любит другую? Разве он имеет на это право? Зачем тебе та, что отталкивает от себя, не ждет, не тоскует, не мучится? Видно, гордая, холодная! А я бы ласкала тебя, как родное дитя. А коли надо было бы, не пожалела и жизни, лишь бы был ты счастлив, хороший мой»　

Феня села на землю и зарыдала громко, по-бабьи всхлипывая.

— Фенюшка, дочка, кто тебя?　

Игнат бережно поднял с земли дочь, усадил ее на прибрежной валун. Глаза его, точь-в-точь как у Фени, голубые и ясные, вдруг потускнели, словно кто-то взмутил в них застоявшуюся синь. Широкой и жесткой ладонью отец гладил голову дочери, неумело вытирал слезы. Вместе с жалостью к дочери в душе Булатова поднималась злость на того, кто причинил Фене горе, а значит, и ранил его, Игната Булатова.　

— Кто тебя, Феня? Начальник? 　

Феня отчужденно смотрела на Сую.　

— Он? Да? упрямо допытывался отец. — Сокол?　

— Он... Он... папаня, — стоном вырвался ответ Фени.　

— Прогнал? Обидел?　

— Нет, почему же... Он ласковый. Разве он может обидеть? Нет, он хороший, папаня, он обходительный. Только что ему до меня, у него, папаня, другая, с черными косами. Они его, эти косы, по ночам давят, сам пишет.　

— Ишь, косы какие-то. Давят, давят да и захлестнут, как петля. Бабы, они и не таких окручивают. А ты брось по-пустому реветь, али не видишь — гусь волку не товарищ.　

— Я не виновата, папаня. Вот и не смотрела бы, отвернулась, а глаза сама за ним вслед поворачивают, оторваться не могут.

— Не нашенский он, не поймет,— подавил вздох Игнат. — Я к нему днесь, как к родне, заглянул, подарок принес, а он меня, что пса, за дверь выставил. Так и с тобой поступит. Оплюет тебе душу, доченька, осмеёт нашу родову Булатову. Видала, как Ваську-то хряпнул, тот в дыхнуть не успел. А глядеть — неказист, жидок. Нет, дочка, держись от таких подальше, с такими свяжись — в омут утащат…　

— Знаю я, знаю, папаня, — глотая слезы, проговорила Феня.　

— Перестань, нюня! — нарочито грубо прикрикнул отец.— Увезу я тебя отсюда. Раздолье мне что-то во сне снится. Девичий луг помнишь? Эх, и хорош он сейчас, принаряженный, запах-то, запах какой, за сто верст слышно. Махнул бы теперь косою, прошелся бы по бархатной травке. Хорошо! А сколько уток там, гнезд… Помнишь, утенка тебе принес: шустрый подлец, даром, что с кулак, махонький, я за ним целый час по лугу гонялся.　

 Феня вытерла слезы, застенчиво улыбнулась:　

— Луг-то, папаня, колхозный…　

— Знаю, — понурился Игнат и задумался. Мысли, беспокойные и унылые, как осенние ветры, заполонили душу.

Глава VI

Акшинское военное училища, куда, зачислили Павла Чичкова, расположилось среди высоких брянских лесов. Каменные здания его выкрашены салатовой, краской под цвет примыкавшей лужайки. Рассмотреть училище с воздуха не так-то легко — это доступно лишь хорошо натренированному глазу летчика.　

Авиационный городок обнесен высоким забором, скрытым в кустом березняке. Дома в городке капитальные — каменные, каждый в два-три этажа. Ровные, как стрелы, дорожки густо посыпаны чистым речным песком, клумбы выложены дерном, стволы деревьев побелены. 　

За корпусами училища широко расстелилось гладкое, как озеро в штиль, поле аэродрома. С него от предутренних сумерек до появления звезд слышался гул моторов: то бодрый и веселый, то натужный и плачущий, словно от непосильной тяжести.　

Крылатые машины внезапным вихрем проносились над зданием школы, бросая молниеносные тени в окна. От встревоженного воздуха тонко звенели стекла. Сначала при взлетах машин Павел отвлекался от лекций, вбирал голову в плечи в беспокойно косился на окна. Но вскоре привык и настолько сроднился с постоянными шумами за окнами, что в дождливые, нелетные дни даже скучал по ним.

Шли дни, однообразные до мелочей. Наконец Павел получил право на первый вылет.