Ищу свою звезду

Мощный воздушный корабль беспомощно накренился, лег грудью на смятое колесо. Он выглядел теперь жалким, больным. Сразу же отрезвевший командир осунулся, помрачнел. Он стоял, опираясь на смятое колесо, и смотрел на окружающих затравленным взглядом.　

— Доигрались! — возмущенно кричали в лицо ему пассажиры. — Вы за это поплатитесь!　

Одному лишь Рошату стало жаль этого бесшабашного человека.　

«Сам-то ты лучше? — ругал он себя. — Кто с промазом сажал, кто двух козлов закатил, кто машину, как баба, держал? Кто? Так сажают одни только пьяные».　

И еще один человек разделял вину Костюшко. По старой летной традиции он искал способ выручить пострадавшего по глупости авиатора. Этим человеком был командир части Поромский.　

— Финал получился неважный, — озабоченно рассматривая измятое колесо, сделал он вывод, — что же, в нашей практике бывает и хуже. Вы, Иван Глебович, здорово не расстраивайтесь, выручим. Радируйте на базу, чтобы выслали колесо, мои техники за пару часов поставят.　

Поддержка Поромского словно восстановила в командирских правах Костюшко,　

— Стерлиг! — позвал он. — Запиши текст радиограммы.　

Димочка, как профессионал газетчик, извлек из кармана свое оружие: блокнот и «вечную» ручку.　

— Записывай, — стал диктовать Костюшко. — При посадке Баклашинская подломал левое колесо. Прошу срочно доставить.　

— Все? — вопросительно взглянул на командира Димочка.　

— Подпись и все. Связаться-то сможешь?　

— Не знаю, удастся ли. Далеко очень, с земли могут и не услышать.　

— Без связи засядем — скандал… Постарайся…　

— Я понимаю.　

На Димочку смотрели теперь с уважением как на ведущего члена экипажа. Он сидел в своем вертящемся кресле, важно хмурил мягкие, как пух, брови и, покручивая ручку приемника, настороженно читал эфир. Наконец все увидели на его щеках ямочки — первый признак, что к Димочке вернулось его обычное веселое настроение. Он схватился за ключ и, лукаво поглядывая на окружающих, стал быстро отстукивать давно уже сложившийся в его уме из точек и тире текст радиограммы.　

— Все в порядке, товарищ командир! — прослушав ответ, вскочил он с сиденья.— Завтра обещают новое колесо доставить.　

— Молодец, выручил.　

С аэродрома Костюшко уходил вместе с Майко. Они долго шли молча. Каждый думал о неудачном полете.　

— Сядем, — опускаясь на жесткую сухую траву, предложил Костюшко.　

Майко с готовностью опустился на землю, прилег на спину. Запрокинув кудрявую голову, взглянул в небо. Там, как в станице огни, загорались звезды.　

— Имя-то твое как правильно? — с несвойственной ему дружеской интонацией в голосе спросил Костюшко.　

— Рошат.　

— Татарин, что ли?　

—Нет, цыган.　

— А имя как будто татарское.　

— Не знаю. Может, и татарское. Это батя меня в память о своем фронтовом дружке окрестил.　

Костюшко помолчал. Мысли о расплате за неудачный полет не давали ему покоя.　

— Глупо-то как получилось, Рошат, просто по-детски...　

— Обойдется, все перемелется,— успокаивал Цыганок.　

— Нет, Рошат, такие дела даром не сходят. За них отвечать надо… Летчик, Рошат, ошибается один только раз... Зачем тормознул, сам но пойму. Надо было на второй круг уходить. Промазал я крепко, хочу, чтобы ты хоть учел на будущее. Тебе еще летать да летать.　

Костюшко сорвал травинку, хрустя, изрубил ее на зубах, выплюнул.　

— В этой станице я вырос, Рошат, сюда вот,— указал он на плескавшуюся внизу реку, — на рыбалку ходил. Семья у нас была преогромная — двенадцать душ мелкоты одной. И, веришь ли, у отца несчастье какое, кроме меня одного — все девки. К тому же я младший, баловень, стало быть. Бывало, что захочу, отец расшибется — достанет. Рос оболтусом, учился неважно, девахам проходу от меня нет, драчун, забияка. Ни одной драки в станице без Ваньки Костюшко не обходилось.　

"Характером — близнецы», — подумал Майко и, чтобы как-нибудь отвлечь командира, спросил:　

— Учились-то здесь?　

— Как же, в станице. Кое-как с грехом пополам семилетку кончил. Надо бы дальше, да блажь обуяла. В город захотел, да и только. Отец, конечно, единственного сынка ни на шаг от себя. Я, говорит, много для тебя сделал и дальше не пожалею, а бродягой стать не позволю, из дома не отпущу.　

Плюнул я на отцовский дом и убежал. Верно, парнишка из меня складный был: рослый, здоровый. Поступил я в Ростове на мельницу. Пятипудовые мешочки, как заправский грузчик, стояком на одном плече по лестнице на третий этаж носил. А в свободное время в аэроклуб пристрастился. Заприметили меня там. Был такой летчик-инструктор, Басов его фамилия, говорят, теперь где-то полком «чаек» командует, может, слышал случаем?　

— Как же, слыхал,— соврал Майко.　

— Славный такой старикан, а как летчик — жонглер, талантлив до жути. Он мне в те дни отца заменил. Что, говорит, паренек, летать здорово хочется? Я, конечно, чуть слезу не пустил, сознался. Басов меня в люди и вывел.　

Костюшко достал из кармана портсигар, чиркнул спичкою, закурил. Спохватившись, протянул папиросы Майко.