Ищу свою звезду

— Так вот, Рошат, я и стал летчиком. Помню, курсантом в полной парадной форме к отцу заявился. Старик на печи полеживает, с дочками лается. Обрадовался, прослезился. Где же тебя, говорит, Ваня, ветер носил. Думал, так и не доведет бог встретиться. Матери, видно, счастье не выпало, не дождалась тебя, схоронили по осени, а мне вот еще повезло. Кто ты теперь, в каких начальниках ходишь? Мундир у тебя генеральский — знатный. Сказывают, под облаками порхаешь?　

В эти-то дни и завелась у меня в станице зазноба. Статная, голосистая. Даша... Голос звучный, с дрожью маленько, я его по всему Дону тогда различал…　

Расстались мы с ней, словно жизнь загубили, разревелись, как дети... Не видел, как годы прошли. Судьба-то у нас, у летчиков, сам знаешь, все равно, что у ваших цыган прежде была. Кочуем с аэродрома на аэродром перелетными птицами: нынче на Кубань, завтра на Сахалин забросили. Сначала писали мне. Отец больше. Деньги-то я ему аккуратно пересылал, ну а письмами, как и все мы, не баловал.　

В одном письме, между прочим, отец и про Дашу поведал. Плохо я ее обнадеживал, боялась, видать, в засиделках остаться, замуж за соседа нашего вышла. Муж у нее, Рыбалко Степан, здоровенный такой казачина. Доходил слух, плохо она с ним дни коротала, убегала два раза. О летчике, говорят, вспоминала — обо мне, значит. Не знаю, любил ты, Рошат, либо нет, но в меня та любовь первая неизлечимой болезнью вошла: сосет да сосет душу... Женился я, сын уже школьник, с женою живу вроде как дружно, а Дашенька нет-нет да во сне и явится... Тянет взглянуть на нее хоть издали или хотя бы с воздуха, да как тянет, Рошат, рассказать не могу. Летим сегодня, станица-то рядом. Не выдержал, заглянул.　

— Ее-то увидели?

— Сердце отвел, увидел, понятно. В самолете катал. Может, приметил, румяная такая, статная.　

— Та, что у вас на плече все висла?　

— Точно, она. Муж у ней тоже мужик что надо, лучший бригадир МТС. Понял — слюбились, живут, как положено, а меня еще ревность берет: много из нашей станицы людей разных вышло: врачей, инженеров всяких, а летчик один, я только... Вот и похвастался перед родимой станицей, показал себя в полной красе. Дашенька рядом. Пьянее пьяного стал.　

В голосе Костюшко звучало уныние, и Рошату снова стало жаль командира.　

— Ничего, выкрутимся,— вставая с земли, храбро проговорил он, — я думаю, до Зыкова не дойдет: не доложат ему.　

— Молод ты, парень, среди нас, как щенок, жизни, похоже, не знаешь. Закон наш неписаный говорит: летчик летчика не судит. Что ж, до суда, может быть, не дойдет. А в общем, хорошего ждать не приходится.　

Глава VIII

В кабинете полковника Зыкова — просто, нет ничего лишнего. Письменный стол застлан ярко-синим сукном, им же обтянуты диван, кресла, мягкие стулья. На стене задернута синей шелковой занавеской карта. Аэродром базы обведен красным кружком, от него в разные стороны темными лучами разбегаются линии — трассы, по которым летает полк на задания. Единственное украшение кабинета — бронзовая модель пассажирского самолета — подарок командира дивизии.　

— Садитесь, Майко! — кивнул полковник на кресло. Он только что отвел душу потоком ругательств, чуть не слег в постель от болей в пояснице и, следуя совету комиссара, решил держать себя как можно спокойнее.　

Садясь в кресло, Рошат покосился на стоящего у окна Дымова и уловил в его. глазах сердитые огоньки. Ничего доброго ее предвещало и расстроенное лицо командира полка.　

— Знаете, зачем я вас вызвал?　

Рошат широко раскрыл глаза, сделал удивленное лицо.　

— Не имею понятия, товарищ полковник,　

В это время зазвонил телефон и полковник надолго отвлекся разговором с дежурным по наблюдательной вышке. Дымов, не обращая внимания на Рошата, записывал что-то в маленький, величиною со спичечную коробку, блокнотик.　

С преувеличенным вниманием рассматривал Цыганок красивую модель самолета и все старался обдумать ответы на вопросы, которые, по его мнению, должен был предложить Зыков. Он прекрасно знал, что речь пойдет о его последнем полете, о бесшабашной тренировке на аэродроме Баклашинской. О ней уже ходили всякие кривотолки в полку, намечался разговор на партийном собрании. Перед тем как Рошату зайти в кабинет командира полка, он нос к носу столкнулся с Костюшко. По печальному лицу его Цыганок сразу определил, что досталось Костюшко, как говорят в этих случаях летчики, по защёлку.　

— Как дела, командир? — спросил его Цыганок.　

— Плохо, Рошат,— безнадежно махнул рукой Костюшко.　

О случае на аэродроме Баклашинская Цыганок поведал только своему другу Павлу. Рошат рассказал ему все, как было, не скрывая даже своей позорной второй посадки. Впрочем, о ней он говорил скуповато, зато о первой высказывался значительно красноречивее.　

Так впритир к «Т» подвел, — зажигался азартом Цыганок, — что тебе и во сне не снилось.　

— Сколько процентов? — улыбаясь, спросил Павел.　

— Чего?　

— Вранья.