Исповедь бывшего журналиста. Тайны российской журналистики от перестройки до наших дней

Щедрость, конечно, по нынешним временам неслыханная. Мало того, что газета меня отпускала на два месяца (зарплату мне продолжали платить) заниматься своими личными делами, так они мне еще и билет оплачивали.

Впрочем, у этой финансовой авантюры был и один существенный минус. Английский я знал довольно плохо, и сам себя сравнивал с сеятелем из «Двенадцати стульев».

К моему счастью, первая моя лекция в Вашингтоне была не очень важной, я читал ее в клубе «Любителей русской культуры» какого-то университета. Председателем клуба была двадцатилетняя студентка Мэри, обучившаяся русскому в Нижнем Новгороде. Подписывалась она всегда Miss (эта форма используется, когда точно известно, что девушка не замужем). Мэри меня очень подбадривала: «Надо верить в свой английский! Я тоже почти не знала русский, но через месяц жизни в Нижнем заговорила!».

Тем не менее, лекцию я прочел просто ужасно. К тому же на нее пришло очень много американских потомков выходцев с Северного Кавказа (по-русски они уже не говорили), и, по-моему, я очень разочаровал их тем, что не восхищался борьбой чеченцев с русскими колонизаторами.

Кстати, на этой лекции я встретил американскую старушку политолога, с которой не раз пересекался в Чечне, и попросил её довести меня до дома моего вашингтонского приятеля.

Старушка немедленно согласилась, но ехали мы как-то странно. На каждом перекрестке она останавливалась, долго щурилась и спрашивала, какой дорожный знак изображен на трафарете. Выяснилось, что моя знакомая забыла очки (автомобиль она одолжила у приятеля), но отказать «русскому гостю» она не могла.

Следующие мои лекции были в Бостоне. Маша, как студентка, жила очень скромно, в однокомнатной квартире с американским бойфрендом. Меня поселили в гостиной, а ребята ушли в спальню. Перед сном я пошел в туалет, но после его использования выяснилось, что смыв не работает и туалет засорился. Я пытался безуспешно с этим бороться (ребят я будить постеснялся), а потом успокоил себя, что в таких развитых странах как США просто за пять минут вызовут сантехника. Увы, это оказалось не так, под утро сквозь сон я слышал, как Маша борется с туалетом. Мне до сих пор стыдно.

Но зато лекцию я прочел уже гораздо лучше, по второму разу говорить то же самое было легче, да и аудитория состояла из политологов, большинство которых прекрасно говорила по-русски. Помню, я спросил помогавшую мне Машу, как по-английски рано или поздно и весь зал хором ответил: soonorlater.

В других городах меня селили в пятизвездочных отелях, где мое поведение слегка напоминало героя фильма «Крокодила Данди». Так, как-то в мой номер в Лос-Анджелесе чернокожий официант доставил на тележке бутылку шампанского, фрукты и сыр. К презенту прилагалось письмо директора отеля, в котором он писал, что считает честью, что у него остановилась столь важная персона, как я.

Будучи еще совсем молодым человеком, непривыкшим к этим «капиталистическим штучкам», я предложил официанту «раздавить бутылочку на двоих». Думаю, что эту историю вспоминают в отеле до сих пор.

В целом, у меня создалось впечатление, что американские советологи – очень милые и душевные люди. Увы, судя по всему, отчасти я разочаровал этих гостеприимных хозяев.

Так, читать лекции в США меня пригласили после серии моих статей-репортажей, где я подробно писал о войне в Чечне. Я честно говорил, что от российских снарядов гибнут и мирные люди, но рассказывал и об обратной стороне медали. Чечня была частью России, а ввод туда войск был спровоцирован бандитской вольницей режима Дудаева.

В некоторых университетах такая моя «объективность» встречала понимание, но часто от меня ожидали несколько другого: рассказа об имперской России, которая вновь кроваво расправляется с борющимися за свободу национальными меньшинствами.

Кстати, удивила меня и подвозившая меня старушка – в российских соц-сетях она собирала высказывания россиян о войне в Чечне, чтобы доказать шовинизм русских.

Тогда такое отношение к России показалось мне странным, но потом, когда я поработал штатным сотрудником в нескольких советологических центрах, я понял, что для американской политологии – это норма.

После этой поездки у меня появились связи, и меня стали приглашать с лекционными турне и в другие страны, например, в Японию. Но видно у меня плохая карма, и неприятности со мной происходили и в стране «Восходящего солнца».

Так, у меня упала под кровать купюра в сто иен, и чтобы ее найти в темноте, я зажег зажигалку. Синтетическая кровать тут же загорелась. Приехав в Москву, поделился своей бедой с женой, она пошутила, что в репортажах по телевизору говорили о пожарах в Токио. Я ей поверил.

Заграница нам поможет

С 1996 года я начал работать аналитиком «Джеймстаунского фонда» (ныне признан в России нежелательным), комментируя новости по Северному Кавказу. При этом я по-прежнему жил в Москве (хотя периодически и наведывался в Вашингтон) и продолжал работать на российские издания.