Истории от разных полушарий мозга. Жизнь в нейронауке

Те два пациента многому нас научили. У первого, как и следовало ожидать, было расщепление по зрению. Другие его модальности не изменились. (Кроме того, оказалось, что он относится к числу тех немногих людей, у кого доминирует правое полушарие[162]. По характеру его ответов стало ясно, что правое полушарие отвечало за язык и речь, в то время как левое взяло на себя типичные для правого обязанности, например рисование объемных объектов.) Один пациент, один случайный звонок – и мы еще немного приблизились к пониманию того, как работают части мозолистого тела.

С годами врачи привлекли наше внимание и к другим случаям, и мы узнали еще много нового об устройстве мозолистого тела. Так было и со второй пациенткой, Э. Б., которой провели чуть более обширное рассечение в задней части мозолистого тела. Как и следует из общих законов анатомии, прекратился обмен осязательной и слуховой информацией. Кроме того, у пациентки явно наблюдалась способность передавать двигательную информацию в одностороннем порядке – от левого полушария правому, но не наоборот, что опять-таки свидетельствовало о выраженной специфичности связей[163]. Вообще говоря, хирург может довести рассечение мозолистого тела до любой точки по своему усмотрению. Вполне логично, что разъединению могут подвергаться разные информационные системы. Подобные клинические случаи, о которых мы узнавали окольными путями, представляли для нас огромный интерес. Тем более что мы знали, какие вопросы задавать, поскольку пациентами с расщепленным мозгом в основном и занимались.

Вместе с тем кое-какие тайны мозолистого тела мы раскрыли благодаря двум из наших звездных пациентов. Дж. У. провели операцию по расщеплению мозга в два этапа, еще когда мы были в Корнелле: сначала ему рассекли заднюю часть мозолистого тела, а спустя два с половиной месяца – переднюю. Таким образом, мы получили уникальную возможность поработать с ним и до операций, и после каждой из них. До хирургического вмешательства Дж. У. выполнял наши задания, как любой здоровый человек. Полушария его мозга взаимодействовали полноценно. После рассечения задней части мозолистого тела мы с Джеффом и Джоном Сидтисом, членом моей великолепной команды постдоков, протестировали Дж. У. снова.

Уилсон довел рассечение примерно до середины мозолистого тела, так что разрез заканчивался чуть ближе к переднему отделу, чем у обоих пациентов, о которых шла речь выше. По результатам наших стандартных тестов с самой тщательной проверкой каждой модальности выходило, что никакой коммуникации между полушариями у Дж. У. нет. Это было удивительно, ведь мы знали, что вся передняя часть его мозолистого тела сохранена в целости. Поскольку рассечение задней части явно привело к синдрому полного расщепления мозга (как мы это тогда понимали), возник вопрос: а какая же информация передается передней зоной? Чем занимаются все эти сто миллионов нейронов, чьи отростки находятся в передней части мозолистого тела? Сидтис и Хольцман продолжали биться над этой проблемой.

Мы провели обычные тесты с высвечиванием простых картинок в каждом поле зрения и выяснили, что объект, показанный левому полушарию, Дж. У. способен назвать, а то, что видит правое полушарие, – нет. Тогда мы спросили себя, не может ли он воспользоваться каким-либо иным способом обмена информацией. Мы стали предъявлять в каждом поле зрения свой стимул. Левое полушарие видело слово “солнце”, а правое – черно-белое графическое изображение светофора. Мы задали Дж. У. простой вопрос: “Что вы видели?” Далее состоялся примерно такой диалог (видео 12):

Майкл Газзанига (М. Г.): Что вы видели?

Дж. У.: Справа слово “солнце”, а слева какую-то картинку. Не знаю, что это, не могу сказать. Хочу, но не могу. Я не понимаю, что это такое.

М. Г.: А с чем это хотя бы связано?

Дж. У.: Этого я тоже не знаю. Справа слово “солнце”, а слева что-то нарисовано… понятия не имею что. Картинка стоит прямо перед глазами, но сказать, что на ней, не могу.

М. Г.: Это имеет отношение к самолетам?

Дж. У.: Нет.

М. Г.: А к машинам?

Дж. У.: Да (кивает). По-моему… это какой-то инструмент или что-нибудь… Не знаю, что это, и не могу это назвать. Ужасно.

М. Г.: Какие-нибудь цвета с этим ассоциируются?

Дж. У.: Да, красный, желтый… светофор?

М. Г.: Верно[164].