Истории от разных полушарий мозга. Жизнь в нейронауке

К счастью, в конце 1960-х, вскоре после моей работы в Калтехе, появились черно-белые видеокамеры. Поначалу они были громоздкими, хотя и позволяли снимать эксперименты. Впрочем, по крайней мере в ранние дни видео кое-какие свойства “пленки” оставляли его далеко позади. Несколькими годами позже, когда я стал работать в Университете штата Нью-Йорк в Стоуни-Брук, все мои сбережения пошли на покупку Beaulieu News 16, шестнадцатимиллиметровой камеры, которая записывала звук на пленку. Эра немого кино завершилась. Мы могли слышать, что пациенты говорили в ответ на вопросы и просьбы различного рода. Я таскал эту камеру с собой в ее огромном модном алюминиевом чехле долгие годы, возя ее с собой в Париж и другие места и чувствуя себя довольно крутым. Много лет спустя ремонтировать и использовать ее стало слишком обременительно – и она выбыла из моего арсенала. Когда из Дартмута выпускался один талантливый студент и уезжал делать карьеру в документальном кино в Бруклине, я привел ее в порядок и отдал ему. Где-то она еще живет.

Как я уже сказал, Сперри был близок к тому, чтобы полностью погрузиться в это исследование. К семинару, на котором я впервые публично рассказывал о полученных результатах, я смонтировал пятнадцатиминутный ролик о пациентах, выполняющих разнообразные действия. Сначала я показал, как они проявляют себя в повседневных ситуациях и выглядят при этом абсолютно обычными людьми. Затем шли различные сцены, в которых пациенты демонстрировали эффекты дисконнекции, в том числе неспособность говорить о зрительной информации, поступающей от левого поля зрения. Затем шло самое главное: сцены, когда информация от левого поля зрения все-таки оказывалась учтенной – левой рукой, когда та отыскивала подходящий предмет, лежащий среди других предметов. Наконец, фильм завершался сценой, в которой У. Дж. выполнял описанный выше тест с кубиками. Это было, без преувеличений, потрясающе: сенсация. Все так говорили. Великий день.

Следующий день я бы описал иначе. Он был тяжелым. Сперри попросил меня зайти к нему в офис, и всего через несколько минут начался допрос с пристрастием. Он ставил под сомнение каждый результат, как будто не был в курсе каждого из них, словно не обсуждал их со мной часами после каждого сеанса тестирования, на многих из которых сам присутствовал. Он нападал на меня пару часов. Я был шокирован. Тогда я не понимал, что он поступает правильно. Пятнадцатиминутный ролик действительно вызвал интерес к исследованиям, и он знал, что они будут иметь огромное значение. Он хотел быть абсолютно уверенным в том, что все тесты проведены корректно. Он сделал ставку на это исследование и предоставил свою полную и беспрекословную поддержку на начальных этапах. Теперь он хотел убедиться, что исследование проведено безупречно. Он делал свою работу, а я еще только учился тому, как все устроено.

Все это происходило в атмосфере Калтеха, суть которой заключалась в неизменных исканиях. Ричард Фейнман, к примеру, имел привычку неожиданно заглядывать в комнаты, где работали аспиранты, и спрашивать, чем они занимаются. Однажды, когда я усердно работал, дверь открылась и за ней показались голубые глаза Фейнмана. Он спросил: “Ну и что вы тут делаете?” Я тогда активно занимался тестированием приматов, а это предприятие требует много усилий и денег. Конструировать установки для обучения каждой обезьяны становилось дороговато, а методы сбора и анализа данных по всем обезьянам оставляли желать лучшего. Кроме того, существовала проблема с обезьяньим вирусом герпеса B, вызывающим смертельное заболевание, способное передаваться людям при укусе. Поэтому, когда Фейнман задал мне вопрос, готовый ответ у меня уже был.

“Пытаюсь сделать устройство, – сказал я, – которое мы могли бы имплантировать каждой обезьяне, чтобы оно посылало радиосигнал для идентификации особи. Тогда мы могли бы посадить всех обезьян в одну большую клетку, а в одном ее углу поставить платформу для тестирования. Когда обезьяна залезет на нее, компьютер распознает, что это за особь, и верно рассортирует данные”. Или что-то в этом роде.

Фейнман наморщил лоб и сказал: “Предлагаю систему попроще. Давайте им разное количество еды, чтобы они отличались друг от друга по массе. Когда обезьяна окажется на платформе для тестирования, с помощью весов определите, какое животное перед вами, и используйте это как способ отслеживания данных. Никаких хитрых радиопередатчиков, никаких операций по имплантации”. Он улыбнулся, подмигнул и вышел. Я оторопел, но скоро вернулся к работе. Спустя несколько минут в лабораторию вошел Сперри, как он это часто делал. Я пересказал ему разговор с Фейнманом, мы немного поболтали, и он ушел.