Истории от разных полушарий мозга. Жизнь в нейронауке

Как известно, жизнь – это не равномерное и поступательное движение к вершине, где все непременно будет лучше. Мой знакомый, статистик, удивлялся многим профессорам старшего поколения, которые утверждали, что в настоящее время работают наиболее плодотворно. Ему казалось забавным, что кто-то действительно в этом уверен. На самом деле успехи и неудачи приходят случайно и невпопад, и далеко не всегда можно понять их причины. Чаще всего успехи объясняются упорным трудом и удачей, однако трудно сказать, какова роль каждого из этих факторов в той или иной победе.

Вместе с тем у нас складывается общая, связная история о нас самих и предметах наших исследований. Эта история не дает нам разбрасываться. Помогает не скатиться в дилетантство. Мы учимся распознавать и отсеивать всякие глупости. Главным в моей жизни были исследования темы “один мозг, два разума”, но в 1969 году и три предшествующих года в Калифорнийском университете в Санта-Барбаре я слушал разговоры о мотивации, подкреплении и десятках других психологических теорий, которые в Калтехе мало обсуждались. Видимо, все это запало мне в душу, и, оказавшись в Нью-Йоркском университете, я начал изучать мозговые процессы, отвечающие за подкрепление у крыс, а также у обезьян с расщепленным мозгом. Моя работа ни у кого не вызывала особого интереса, но я был вполне доволен. Я расширял область своих научных интересов и уже не твердил одно и то же про исследования расщепленного мозга. Новые эксперименты с пациентами, страдающими неврологическими заболеваниями, могли подождать.

А пока я налаживал новые исследования в Нью-Йоркском университете, в сценарии моей повседневной жизни большая роль отводилась Леону и нашим с ним еженедельным ланчам, на двадцать лет ставшим традиционными. Обычно мы обедали в небольшом итальянском ресторанчике Il Bambino на углу Двенадцатой улицы и Юниверсити-плейс. Там долларов за десять можно было взять два бокала мартини и креветки с чесночным соусом. Иногда мы встречались в модном заведении под названием Dardanelles – армянском ресторане, расположенном прямо на Юниверсити-плейс, не доходя до Одиннадцатой улицы. Регламент наших встреч оставался неизменным – пара бокалов, отличная еда и обязательным пунктом интересная беседа с одним из умнейших людей на свете. Раз в год мы с Шарлоттой (я женился на ней после Линды, а спустя несколько лет после переезда на восток мы разошлись) выбирались выпить по старой памяти, хотя вообще-то не одобряли коктейли посреди бела дня. Надо ли говорить, что без тренировки нам сразу после такого мероприятия хотелось спать. Леон обычно уходил вздремнуть, о чем я тогда не догадывался, в то время как я с мятной жвачкой во рту возвращался на работу. Благодаря Леону я узнал, что такое дружба. Я пишу об этом при каждом удобном случае, и здесь повторяю лишь малую часть все тех же моих записок[86].

Если Леона охватывало желание вникнуть в проблему, он погружался в нее с головой и все остальное казалось ему уже не столь важным. Не то чтобы его совсем не интересовало происходящее вокруг – все-таки Нью-Йорк был его Парижем, – но, когда он чем-то увлекался, больше ничто не имело значения. Я знаю это, поскольку когда-то он уехал из Нью-Йорка в Айова-Сити, чтобы поработать с Куртом Левиным, а ньюйоркцы так просто в Айову не уезжают.

Левин задавал тон в психологии и, по рассказам Леона, был экспертом по части придумывания подходов к изучению психологических механизмов. Леон читал труды Левина, еще будучи студентом, и увлекся его идеями. Известный философ Робин Джордж Коллингвуд писал в своей автобиографии о том, как в молодости ему попалась работа Канта. Он почувствовал, насколько она значительна, хотя сам не понимал почему[87]. Точно так же работа Левина заинтриговала молодого Леона. Его захватила идея о том, что событие запоминается лучше, если что-то помешало его нормальному ходу. Еще до того, как Леон появился в Айове, Левин провел исследование, которое подготовило почву для полного отказа от классических законов ассоцианизма – только с виду хорошо обоснованной теории о формировании психической жизни на основе простых ассоциативных связей между событиями и ощущениями[88].