История Библии. Где и как появились библейские тексты, зачем они были написаны и какую сыграли роль в мировой истории и культуре

И Матфей, и Лука воспроизводят эту притчу (Мф 13:31–32; Лк 13:18–19), но в обоих Евангелиях сказано: «которое человек взял и посеял на поле своем / которое, взяв, человек посадил в саду своем»; «и становится деревом / и выросло, и стало большим деревом» и птицы небесные укрываются «в ветвях его», а не «под его тенью». Как это объяснить, если Лука и Матфей писали независимо друг от друга. Возможно, этот пассаж был и в Q, и в Евангелии от Марка – но это очень сложное решение; а может быть, Матфею и Луке была знакома версия Евангелия от Марка, которая отличалась от той, что есть у нас, – но это просто нагромождение догадок. Самое простое решение явно в том, что Лука знал текст Евангелия от Матфея (или Матфей знал текст Евангелия от Луки) [13].

Как бы ни разрешился в конце концов этот спор, он показывает нам, насколько сложны взаимосвязи синоптических Евангелий – и насколько шатки и ненадежны любые гипотезы. У теории о том, что истоком Евангелий от Матфея и Луки стали Евангелие от Марка и Q (иногда ее называют теорией двух источников), тоже есть слабые места: что тогда сказать о материале, который присутствует только в Евангелии от Матфея (скажем, притча о работниках в винограднике, Мф 20:1–16) или только в Евангелии от Луки (та же притча о блудном сыне, Лк 15:11–32, или притча о добром самаритянине, Лк 10:29–37)? Критики обозначили эти материалы как еще два источника, присвоив им литеры M и L [14], но нам известно лишь то, что это могут быть свободные сочинения, соответственно, Матфея и Луки.

Это ставит перед нами важный вопрос. Да, есть достойные причины принять гипотезу об источнике Q, но она порой может послужить тайным планам религиозных традиционалистов. Теория, согласно которой Матфей и Лука берут свой общий, но отсутствующий у Марка материал из некоего раннего источника, неявно отрицает, будто они могли и сами сочинить что-либо из него. Гипотезы об источниках M и L действуют примерно в том же ключе: они уверяют нас в том, что материал, который мы ценим в Евангелиях от Матфея и Луки, поистине древнее этих Евангелий – а возможно, восходит и к самому Иисусу. И да, может быть, это именно так, но критический анализ Евангелий не в силах этого показать. Современные подходы к Евангелиям все настойчивее пытаются делать акцент на том, что образ Иисуса, представленный в Евангелиях от Матфея и Луки, носит типично «матфеев» или типично «лукианский» характер. И более того, эти подходы привлекают внимание к пассажам, которые встречаются либо лишь в одном, либо лишь в другом из упомянутых Евангелий, и это ослабляет уверенность в том, что они являются истинными воспоминаниями о самом Иисусе. Если Иисус говорит нечто, идущее вразрез с общей тенденцией Евангелия, мы можем быть уверены в том, что его изречения подлинные, поскольку евангелист бы их не сочинил (это так называемый «принцип непохожести»); но если эти изречения типичны для интересов и акцентов евангелиста, нам придется остаться на позиции скептиков в вопросе о том, восходят ли они к самому Иисусу или придуманы евангелистом.

Например, притчи у Луки – это длинные и сложные истории, и в них множество смыслов, понять которые очень непросто. В притче о блудном сыне присутствует не только прощение «плохого» сына, но и упрек, а наряду с ним и благословение, обращенные к «сыну хорошему» – и все это очень непохоже на гораздо более краткие и простые притчи у Марка и Матфея.