История Библии. Где и как появились библейские тексты, зачем они были написаны и какую сыграли роль в мировой истории и культуре

Что же касается Евангелий, то многие библеисты, вернувшись к наследию Штрауса, продолжили различные «поиски исторического Иисуса»: они пытались определить, что же на самом деле говорил и делал Иисус – в противопоставлении с тем, что из его слов и деяний сделала Церковь. Как принято считать, попытка выяснить, что мы можем узнать об Иисусе как об исторической личности – устранив все религиозные притязания, связанные с ним, – прошла ряд стадий, и в самой недавней упор делался на его еврействе [41]. Но выводы, к которым пришли в ходе этих поисков, очень разнятся, и их очень много. Альберт Швейцер (1875–1965), врач-миссионер, органист и один из выдающихся экспертов в изучении Нового Завета, стал основателем современного поиска. Он отстранился от благочестивых либеральных пересказов жизни Иисуса, созданных в XIX веке, и предположил, что изначальный Иисус был пророком конца света, и послание его главным образом касалось неминуемого пришествия конца времен и триумфального наступления Царствия Божьего. Многие ученые пришли к другим, далеко не столь тревожным, образам: их представление об Иисусе было весьма либеральным, как и у многих до Швейцера, а весть, провозглашенная Иисусом, по большей части касалась любви и всеобщего братства, «отечества Бога и братства людей», как иногда говорили. Позже в XX веке появились образы Иисуса, не столь совместимые с удобной либеральной религией, а в недавнее время его вновь представляют пророком апокалипсиса, а также появились теории, в которых он, в сущности, предстает как учитель мудрости [42]. Все эти выводы, сделанные в ходе поисков, были критическими – иными словами, они спрашивали, что мы можем узнать об Иисусе, если вынесем за скобки свои вопросы веры и просто рассмотрим его образ как исторического деятеля. Но многие из искателей были христианами, и у них – в отличие от того же Реймаруса – совершенно не было желания развенчать христианскую религию.

Вот так и развился конкордат между критикой и религией, о котором я говорил чуть раньше. Он все еще был явным в годы после Второй мировой войны, когда, например, предполагалось, что встречи Общества изучения Ветхого Завета в Великобритании и Ирландии будут начинаться с христианских молитв. Никто не чувствовал, будто критика угрожает основам веры. Впрочем, ближе к нашему времени это мирное и дружеское состояние дел сменилось другими отношениями, в чем-то напоминающими резкость критических выпадов Спинозы. Были и другие, решившие вернуться к докритическому прочтению Библии, совершенно не связанному с теми проблемами, которые тревожили Спинозу.

Итак, с одной стороны у нас те, кто, подобно Спинозе, делает акцент на том, что очень многое в Еврейской Библии появилось довольно поздно. В схеме, которую определил Юлиус Велльгаузен (мы рассматривали ее в главе 2, посвященной еврейским повествованиям), по крайней мере один из источников Пятикнижия, «Яхвист» (источник J), возник еще до эпохи Вавилонского плена, самое позднее в IX–VIII веках до нашей эры. После пленения появился источник P, «Священнический кодекс», и, вероятно, именно его можно связать с трудами Ездры, к которым Спиноза пытался причислить все Пятикнижие. Конечно, эта схема никоим образом не признает, будто хотя бы источник J принадлежал Моисею. Но в те дни, которые я назвал конкордатом, считалось, что этот источник в любом случае достаточно древний, чтобы основы веры в состоятельность Ветхого Завета оставались непоколебимыми. На основании археологических находок библеисты, особенно в Северной Америке, утверждали, что истории, приведенные в источнике J, поистине древние – и, возможно, восходят ко II тысячелетию до нашей эры. К 1960 году, когда вышла в свет влиятельная книга Джона Брайта «История Израиля» [43], можно было, занимаясь написанием подобных работ, считать Ветхий Завет подлинным историческим документом, верно отражавшим древнейшие традиции Израиля. И эта позиция ни в коей мере не была фундаменталистской. Как полагал Брайт, нам было необходимо воссоздать то, что скрывалось за текстом, а не принимать его в чистом виде, но это была позиция консерватора, которую Спиноза почти несомненно счел бы вздорной.